Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич
Если в 968 г. император настаивал на принципиальной разомкнутости восточной границы новой миссийной митрополии, то назначение ее главой именно фактически безместного миссийного епископа Руси выглядит неслучайным. Догадки о связи магдебургского проекта в редакции 968 г. с планами Оттона I относительно Руси высказывались неоднократно (см., например: Laehr, 1930, s. 57; Schmid Н. F., 1962, s. 35; Angenendt, 1993, s. 16-17; и др.). Здесь, конечно же, невозможно ограничиться общей констатацией, что дело заключалось в уже состоявшейся причастности Адальберта миссионерской деятельности на востоке (Hlawitschka, 1986, s. 129). Ведь русская миссия была Адальбертом провалена. Независимо от того, что эта неудача могла иметь и объективные причины (перемена политической обстановки в Киеве), интонация, с какой Адальберт описывает свое назначение епископом Руси, воспринимавшееся им как досадная необходимость, чуть ли не как изгнание (по его словам, он был поставлен «по совету и ходатайству архиепископа Вильгельма,... хотя и ждал от архиепископа лучшего и ничем никогда перед ним не провинился» и т. д. — «... machinatione et consilio Willehelmi archiepiscopi, licet meliora in eum confisus fuerit et nihil unquam in eum deliquerit...»: Cont. Reg., a. 961, p. 170; Назаренко, 1993б, c. 106, 108; об Адальберте как авторе «Продолжения Регинона» см. в главе V), выдает в нем полное отсутствие миссионерского рвения, тем более заметное, что монастырь св. Максимина в Трире являлся одним из центров монастырской реформы (там же, с. 126-127, коммент. 28). И именно этого человека Оттон I избирает для возглавления миссийной архиепископии, охватывавшей территории с преимущественно еще языческим населением? Почему?
По мнению А. Бракманна, тот факт, что император остановил свой выбор на Адальберте, а не на ком-либо из братии монастыря св. Маврикия в Магдебурге (которому этнополитическая ситуация между Эльбой и Одером была, разумеется, известна много лучше, чем аббату одного из эльзасских монастырей), свидетельствует о важности в 968 г. для Оттона I именно дальних славян (Brackmann, 1941b, s. 144).[20] Такой устойчивый интерес императора к Киеву объясняют неудачей немецко-византийского сближения при Никифоре II (Manteuffel, 1970, р. 41). К приведенным наблюдениям можно добавить еще и следующее: после своего возвращения из Руси Адальберт снова оказался в составе придворной канцелярии, на этот раз Оттона II (Bresslau, 1925, s. 665-666, 668; Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 167; Fleckenstein, 2, s. 38, Anm. 130), но о его неудачном епископстве отнюдь не пытались забыть; в 965 г., во время пребывания Оттона I в Магдебурге, среди сопровождавших императора был и «епископ Адальберт», который, наряду с архиепископом Вильгельмом Майнцским и некоторыми другими иерархами, выступил ходатаем в одной из грамот, касавшейся хальберштадтской церкви (UB Magdeb., №45), что говорит о его известном авторитете при дворе.
Однако этим общим соображениям, пусть и вполне справедливым, не хватает определенности, основанной на анализе конкретных текстов, связанных с поставлением Адальберта. Обратимся к ним.
Отметим сначала многозначительную деталь в сообщении об Адальберте в «Хронике мерзебургских епископов» Титмара Мерзебургского (ум. в 1018 г.): император «возвел в архиепископское достоинство Адальберта, трирского монаха, но ранее назначенного епископом Руси и изгнанного оттуда язычниками» («Aethelbertum Treverensem, professione monachum, sed Rusciae prius ordinatum presulem et hinc a gentilibus expulsum, ad archiepiscopatus apicem ... promovit»: Thietm. II, 22, p. 64; Назаренко, 1993б, c. 134, 138). Между монашеством Адальберта и его назначением епископом для Руси нет никакого противоречия, поэтому «но» Титмара приходится понимать так, что в представлении хрониста друг другу противоречили старое и новое назначения Адальберта, т. е. он был поставлен на митрополию, несмотря на то, что прежде уже был рукоположен в епископы Руси.
С точки зрения канонического права, сомнения Титмара вполне оправданы. Дело в том, что перемена епископом своей кафедры, вообще говоря, запрещалась канонами; связь между епархией и ее предстоятелем мыслилась раз и навсегда данной и не подлежавшей расторжению (Trummer, 1951, s. 62-75; Zimmermann, 1965, s. 132-134, Anm. 15, 24; Scholz, 1992; Успенский Б. А., 1998, с. 68-73) и потому каждый отдельный случай такой перемены нуждался в специальном правовом обосновании. Это одно из древнейших и наиболее стабильных церковно-правовых установлений (что, впрочем, не мешало регулярно нарушать его); оно содержалось уже в 14-м апостольском правиле, неоднократно подтверждавшемся затем постановлениями соборов (см., например, греческий оригинал: Бенешевич, 1, с. 64, 90 [15-й канон I Никейского собора], 115 [5-й канон Халкидонского собора], 262 [21-й канон Антиохийского собора], 280 [1-й канон Сардикского собора] и др.). Епископа, оставившего свою епархию, ждало отлучение от церкви. Единственным исключением мог быть случай, когда епископ бывал не принят «не по собственной вине, а по злонравию паствы» (там же, с. 69 [36-е апостольское правило]: ου παρα την ҅εαυτου γνωμην, αλλα παρα την του λαου μοχθηρίαν). Позднее появляются и другие извинительные формулы — например, соображения «общественной пользы» («communis utilitas» и т. п.; см. уже в IX в. в «Псевдо-Исидоровых декреталиях»: Fuhrmann, 2, s. 289-290) или «опустошительные набеги язычников» и «преследования» с их стороны («paganorum vastatio», «propter persecutionem paganorum», наряду с обычным «насильственным изгнанием или давлением необходимости» [«... aut vi a propria sede pulsus, aut necessaritate coactus»], согласно рассуждениям папы Адриана II [867—872] в связи с переводом епископа Актарда из Нанта в Тур в 871 г.: Epist. Hadr., №36, р. 739), — но всякий раз переход иерарха на другую кафедру толковался как исключение и подкреплялся соответствующими оправданиями, которые, однако, никогда не воспринимались как юридически безупречные и при случае могли стать причиной юридических
