Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

В 835 г. решением поместного собора франкской церкви и по желанию императора Людовика I Благочестивого (814—840) был смещен реймсский архиепископ Эбон; в 845 г., уже после смерти Людовика, он получил новую кафедру в Хильдесхайме из рук протежировавшего ему восточнофранкского короля Людовика Немецкого (840—876). Хотя этот шаг был санкционирован восточнофранкскими архиереями, положение Эбона в Хильдесхайме оставалось сомнительным настолько, что его преемник Альтфрид был вынужден даже аннулировать все рукоположения Эбона (Dümmler, 1, s. 259—262). Назначение восточнофранкским королем Арнульфом (887—899) в 899 г. епископа нитранского Вихинга (известного противника св. Мефодия в Моравии) на епископию в Пассау вызвало категорический протест зальцбургского архиепископа Теотмара, в диоцез которого входило Пассау, как неканоническое (Dümmler, 3, s. 465; Böhmer, I, №1902a), произошедшее «против святоотеческих установлений, [поскольку] ранее он был назначен папой епископом моравским» («... contra instituta patrum, prius Marahavensis episcopus ab apostolico destinatus»: Ann. Fuld., p. 133). Пресловутая «формозианская смута», потрясшая Рим после смерти в 896 г. папы Формоза (891—896), имела юридическим основанием именно неканоничность избрания Формоза, уже бывшего к тому времени епископом в Порто. Интересно, что несколько раньше, в 866 г., того же Формоза папа Николай I (858—867) отказался поставить архиепископом Болгарии, несмотря на просьбу болгарского хана Бориса I (852—889), по той причине, что тот «не имел права оставить паству, ему доверенную» («plebem dimittere sibi creditam non oportebat»: Vita Nic., cap. 74, p. 165). Нелишне напомнить также, что правовые споры, горевшие вокруг упразднения Мерзебургского епископства в 981 г. и его восстановления в 1004 г., возникли из-за перехода магдебургского архиепископа Гизелера с мерзебургской кафедры на магдебургскую. Переход Гизелера и упразднение епархии в Мерзебурге были одобрены папой Бенедиктом VII (974—983), но это не помешало германскому королю Генриху II (1002—1024) апеллировать к неканоничности этих действий, когда изменившаяся ситуация сделала выгодным восстановление мерзебургской кафедры (Claude, 1972, s. 139-149, 227-231). Неустойчивым было и положение епископа Госберта в Оснабрюке, типологически схожее с положением Адальберта в Магдебурге (см. подробнее ниже). Необходимо еще учитывать, что покинувший свою паству епископ, пусть даже сделавший это по уважительной причине, под давлением необходимости, обязан был вернуться, как только то позволят обстоятельства; такая норма, со ссылкой на прецеденты времен папы Григория I Великого (590— 604), зафиксирована, например, в известных канонических сборниках вормсского епископа Бурхарда (начало XI в.) (Burch. Lib. decret. I, 123, col. 585-586) и Грациана (первая половина XII в.) (Grat. decr. II, causa VII, quest. 1, cap. 42, p. 52; процитировав Григория Великого, от себя Грациан замечает: «Но тот, кто перемещается по соображениям пользы, отнюдь не обязан возвращаться на первоначальное [место]» — «Qui vero causa utilitatis transferatur, nequaquam ad priorem redire cogitur» [ibid., p. 53], что говорит о начавшемся разложении этой древней нормы).

Если так, то очевидно, что указание на насильственное удаление Адальберта из Руси, его изгнание оттуда было совершенно необходимым для того, чтобы его назначение на магдебургскую кафедру выглядело юридически приемлемым. Действительно, Титмар после своего знаменательного «но» не преминул между строк собственноручно добавить: «...и изгнанного оттуда язычниками». Характерно, что такую же оговорку мы найдем и в других источниках, упоминающих о назначении Адальберта в Магдебург. Укажем лишь те из них, которые имеют самостоятельное значение, т. е. текстуально не зависят от других. В «Продолжении хроники Регинона Прюмского», хотя и доведенном только до 967 г., но зато принадлежащем, как принято считать, перу самого Адальберта и созданном уже в магдебургский период его жизни, после 973 г. (см. подробно в главе V), мысль о лукавстве русских послов и бесплодности усилий Адальберта на Руси проведена весьма отчетливо («Послы Елены, королевы ругов, ... притворно, как выяснилось впоследствии, просили назначить их народу епископа и священников ... Адальберт ... вернулся ... убедившись в тщетности своих усилий» — «Legati Helenae reginae Rugorum ... ficte, ut post claruit, episcopum et presbiteros eidem genti ordinari petebant. ... Adalbertus ... inaniter se fatigatum videns revertitur»: Cont. Regin., a. 959, 961, p. 169, 172; Назаренко, 1993б, c. 106-108). В хильдесхаймском по происхождению протографе записи о русской миссии Адальберта, возникшем, вероятно, также после 968 г. и легшем в основу известий об этом событии в анналах так называемой херсфельдской традиции (см. главу V), сходным образом акцентируется мысль, что русские послы «во всем солгали, ибо упомянутый епископ (Адальберт. — А. Н.) не избежал даже смертельной опасности от их происков» («... illique per omnia mentiti sunt, ut vix ille predictus episcopus evaserit letale periculum ab insidiis eorum»: Ann. Altah., a. 960, p. 9; Lamp., a. 960, p. 30; Ann. Quedl., a. 960, p. 60; Ann. Ottenb., a. 960, p. 4). Аналогичная формула есть и в магдебургском документе ок. 995 г. (см. ниже). Равным образом в «Деяниях магдебургских архиепископов» (середина XII в.) читаем: «Адальберт... был послан для проповеди ругам (Руси. — А. Н.), но грубый народ, свирепый на вид и неукротимый сердцем, изгнал его из своих пределов, ... ибо по Божественному промыслу ему должен был быть препоручен народ в наших краях, недавно обращенный» («Adelbertus ... ad predicandum Rugis fuerat destinatus, sed populus exasperans dura fronte et indomabili corde, expulit ilium de finibus suis,... quia Dei providentia in terra nostra illi populus committendus erat nove acquisitionis»: Gesta archiep. Magdeb., cap. 9, p. 381). Первоначальные магдебургские планы Оттона I были уже давно неактуальны, и связь между ними и Русью автору XII в. была неизвестна, поэтому он противопоставляет первоначальную паству Адальберта его магдебургскому стаду — «народу, ... недавно обращенному». Зато оправдание бегства Адальберта из Руси логически непосредственно увязывается с его поставлением на митрополию в Магдебурге, которое делается тем самым почти что «перемещением по соображениям пользы» (вспомним оговорку Грациана).

Таким образом, следовало бы ожидать, что в официальных, папских и императорских, грамотах, сопровождавших назначение Адальберта магде бургским архиепископом, этот момент его канонической легитимации будет представлен в тем более отчетливой форме. Но тут мы сталкиваемся с неожиданностью. Хотя и в папской булле Адальберту, и в учредительной грамоте, изданной для Магдебургской митрополии в канцелярии Оттона I, указание на недавнее прошлое Адальберта как миссийного епископа Руси присутствует, но ни в одном, ни в другом документе нет ни слова о том, что Адальберт покинул Русскую епархию не по своей воле. В императорской грамоте, например, сказано просто, что «мы назначили архиепископом ... досточтимого мужа Адальберта, некогда поставленного и посланного епископом