Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич

это делает посольство Лиудпранда 968 г. довольно загадочным (Ohnsorge, 1966, s. 187). Кроме того, не лишенная риска затея с назначением епископа Руси на пост магдебургского митрополита также едва ли имела бы смысл, если бы была только превентивной демонстрацией интереса Оттона I к потенциальному участнику событий на юге Европы. Отмеченная нами красноречивая аналогия с дипломатической игрой внутри треугольника Византия—Германия—Русь в 959—961 гг. подводит к следующему решению вопроса.

Извлекая из политического забвения экс-епископа Руси и отправляя специалиста по византийским делам Лиудпранда в Константинополь, Оттон I был не просто осведомлен о планах Руси на Балканах (скажем, через болгарских сторонников союза с Германией), но и располагал сведениями об антивизантийских намерениях Святослава, а это было возможно только в случае прямых русско-немецких контактов накануне появления русских войск на Дунае в августе 968 г. Мы склонны предполагать, что именно с этими русско-немецкими переговорами и связано то тайное письмо, полученное, напомним, германским императором во время похода в Апулию, которое столь резко повлияло и на течение похода, и на карьеру аббата Рихара.

Сам Титмар не сообщает содержания письма (оно было тайным), и в науке ограничивались по этому поводу догадками, что речь шла о каких-то обвинениях в адрес Рихара (Köpke — Dümmler, 1876, s. 446) или о предсмертной рекомендации Адальберта архиепископом Вильгельмом (умер 2 марта 968 г.) (Claude, 1972, s. 114-115). Единственную попытку аргументированного объяснения представляет собой гипотеза Г. Альтхоффа, считающего, что письмо исходило от некоей могущественной саксонской оппозиции Оттону I, к которой якобы принадлежал сам Адальберт и под давлением которой он и был назначен магдебургским архиепископом (Althoff, 1985, s. 200-201). В основу этой гипотезы положено другое предположение Г. Альтхоффа, согласно которому традиционное мнение об эльзасском происхождении Адальберта неверно и ему следует предпочесть обнаруженные историком данные о родственных связях Адальберта с саксонским герцогским домом Биллунгов (Althoff, 1978, s. 268-282; idem, 1984, s. 39, Anm. 145; s. 306-307).

Аргументация Г. Альтхоффа в пользу саксонского происхождения Адальберта заслуживает внимания, хотя исследователь оперирует лишь косвенными данными; из прямых свидетельств он располагает только выписками XIX в. из исторических заметок, ведшихся предположительно в XVI в. в вестфальском монастыре Боргхорст. Но доводы, выдвинутые против «эльзасской гипотезы», явно недостаточны; между тем ее аргументированное опровержение является непременным условием доказательства собственной гипотезы Г. Альтхоффа. Можно, конечно, усомниться в данных «Чудес св. Максимина» Зигехарда (созданных в 962/3 г.), в которых упоминается какой-то (тогда всем известный) местный Адальберт («... huius nostri Adalberti»: Sigeh., p. 233), co ссылкой на распространенность имени «Адальберт» в тех краях (Althoff, 1978, s. 272; в этом смысле высказывался уже X. Бресслау: Bresslau, 1900, s. 671, Anm. 1), однако совершенно очевидная связь Адальберта с Лотарингией остается при этом необъясненной. Адальберт ок. 950 г. начинает свою карьеру простым нотарием в канцелярии кёльнского архиепископа Викфрида (Sickel Th., 1885, s. 361), а через несколько лет (вероятно, после 956, но не позднее 959 г.) мы застаем его среди братии в трирском монастыре св. Максимина (Bresslau, 1900, s. 664-671), откуда он и отправился на Русь. Такая скромная карьера вдали от родины представителя знатнейшего саксонского семейства выглядит странной.

Далее, даже если допустить, что версия о саксонском происхождении Адальберта верна, отсюда еще очень далеко до предположения о его принадлежности к саксонской оппозиции императору, само существование которой проблематично (можно говорить разве что о подспудно нараставшем в Саксонии недовольстве концентрацией военно-политических усилий Оттона I на юге, в Италии: Giese, 1979, s. 125-126; Hlawitschka, 1986, s. 223). Лояльность Херманна Биллунга (в котором Г. Альтхофф видит главу этой гипотетической оппозиции) по отношению к императору известна, что признает и сам историк (Althoff, 1978, s. 281). В полуанекдотичной одиозной истории, произошедшей в 968—972 гг., когда Адальберт, тогда уже архиепископ, оказал однажды в Магдебурге Херманну неподобавшие ему королевские почести (Thietm. II, 28, р. 74), можно видеть протокольную оплошность (Херманн Биллунг был наместником, procurator, императора в Саксонии) или даже намеренное нарушение этикета, но никак не проявление оппозиционности, которая в таком случае слишком походила бы на попытку политического переворота, вряд ли мыслимую (сам Г. Альтхофф видит в ней демонстрацию — намек Оттону на необходимость вернуться из Италии в Германию: Althoff, 1982, s. 141-153). Сопротивлением Оттона нажиму со стороны саксонской оппозиции Г. Альтхофф объясняет и задержку с поставлением Адальберта (Althoff — Keller, 1994, s. 201-202). Это уже совсем маловероятно. Если бы дело обстояло так, императору незачем было бы спешить с отставкой Рихара.

Русско-византийская война 969—971 гг. со всей ясностью показала, что Святослав не подходил на роль простого исполнителя в рамках имперской политики Константинополя (и в этом смысле Никифор II допустил дипломатический просчет), а преследовал собственные политические цели. Было бы упрощением думать, что антивизантийский поворот в политике киевского князя на Балканах был вызван «обидой» на «льстивых греков» после инспирированного, вполне возможно, византийской дипломатией набега печенегов на Киев в период между осенью 968 и весной 969 г. (ПСРЛ, 1, стб. 65; 2, стб. 53). Причинно-следственная связь была скорее обратной. Если положиться на сведения Льва Диакона, что Святослав с самого начала намеревался поддержать претензии честолюбивого патрикия Калокира на трон василевсов (Leo Diac. V, 1-2, р.77.2-78.2), то придется признать, что уже во время переговоров с Калокиром (т. е. осенью 967—весной 968 г.) киевский князь имел далеко идущие планы войны не только с Болгарией, но и с Византией. Такие планы должны были предопределить и выбор союзников.

Не только Калокир, посвященный в хитросплетения византийской политики, но и опыт русской дипломатии, всего лишь несколько лет назад с успехом использовавшей Германию как политический противовес Византии, могли навести Святослава на мысль о союзе с Оттоном I. Вероятно, одним из условий предложенного германскому императору союза была готовность Святослава допустить возобновление деятельности немецкой миссийной епископии в Киеве. Оттону же русские предложения давали в руки, кроме прочего, еще и инструмент нажима на Никифора, которым он не преминул воспользоваться. Главным козырем Лиудпранда в его спешном посольстве как раз и была угроза потенциального русско-немецкого союза против Византии, от которого германский император, как и в 960 г., готов был отказаться ценой признания со стороны Константинополя renovatio imperii на латинском Западе. Эта сторона посольства Лиудпранда была, разумеется, секретной, и потому неудивительно, что она осталась неосвещенной в его пространном сочинении «О константинопольском посольстве». Вполне возможно, что тайной была и вся миссия Лиудпранда, так как сведений о ней нет ни в одном источнике, помимо труда самого кремонского епископа и дипломата. Никифор II всячески