Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич
Эта агиографическая традиция, разросшаяся вокруг имени Бруно-Бонифация, несмотря на некоторые явно курьезные черты, была, по-видимому, довольно широко распространена. Думаем, что именно к ней восходит остающееся загадкой для комментаторов известие Гонория Августодунского, популярного полигистора второй половины XII в., будто в правление Генриха II, т. е. после 1002 г., «стали христианами русь, поляки и венгры» (Honor. Imago & Summa, р. 130, 133: «Ruzi, Polani, et Ungarii facti sunt christiani»). Имя Бруно здесь не названо, но характерная связка Руси, Польши и Венгрии, уже встречавшаяся нам у Адемара, выглядит красноречиво. Более того, применительно к Польше и Венгрии поздняя датировка крещения облегчалась еще естественным, хотя и ошибочным, совмещением его с учреждением церковной организации в этих странах: Гнезненской архиепископии в Польше (1000 г.) и Эстергомской — в Венгрии (1001 г.). То, что события оказались при этом отнесены к правлению Генриха II, а не его предшественника Оттона III, как то было на самом деле, также легко объяснить их апокрифической связью с Бруно Кверфуртским, который в памяти потомства остался современником именно Генриха II (вспомним Титмара). Посмертная популярность Бруно-Бонифация Кверфуртского, переплетясь с таковой Адальберта-Войтеха Пражского, осенила собой эпохальные события в истории западной церкви, к которым реальный Бруно не имел никакого отношения.
На этом остановимся пока в нашем предварительном анализе житийных текстов, связанных с мученичеством Бруно-Бонифация. Результат его двоякий. С одной стороны, дело оказалось много сложнее, чем представлялось тем критикам, которые не желали видеть у Петра Дамиани и особенно у Адемара ничего, кроме нелепицы и преднамеренной выдумки. С другой же стороны, выявленные данные, глухие и деформированные, сами по себе явно не могут служить достаточным основанием для сколько-нибудь определенных исторических выводов.
Такую же досадную неопределенность приходится, к сожалению, констатировать и в отношении упомянутых выше сведений «Никоновской» и «Воскресенской» летописей.
Эти известия являются лишь частью многочисленных hapax legomena «Никоновского свода», которые имеют самое разнообразное происхождение. Иногда их можно связать с остатками регионального летописания — рязанского (Кузьмин, 1965, с. 20-32; митрополит Даниил, инициатор создания «Никоновской летописи» и ее редактор, был рязанцем), ростовского, суздальско-нижегородского (Клосс, 1980, с. 182-183), иногда — возвести к материалам митрополичьего архива (там же, с. 183-184), поскольку, как выяснил Б. М. Клосс, первоначальный вариант «Никоновского свода» создавался при митрополичьей кафедре в 20-е гг. XVI в. в правление ею митрополита Даниила (там же, с. 55-133), но чаще всего об их источнике можно только гадать. Есть среди них и очевидные домыслы. К таковым относятся, например, имена первых епископов волынского, черниговского и белгородского (Стефан, Неофит, Никита), поставленных якобы при Владимире Святославиче в 992 г. (ПСРЛ, 9, с. 105), которые просто воспроизводят имена иерархов соответствующих кафедр, известных по «Повести временных лет», — Никиты Белгородского и Неофита Черниговского (упоминаются в связи с перенесением мощей свв. Бориса и Глеба в 1072 г.: Абрамович, 1916, с. 56; Усп. сб., с. 62, лев. стб.), а также Стефана Волынского, неудавшегося игумена Киево-Печерского монастыря, упоминаемого на волынской кафедре с 1091 г. (ПСРЛ, 1, стб. 210-211; 2, стб. 202: перенесение мощей преп. Феодосия Печерского в Успенский собор). Тенденциозными добавлениями, возможно, являются и два сообщения о победах киевских князей Кия (!) и Владимира над волжскими булгарами (ПСРЛ, 9, с. 4, 66). Вызваны они, как предполагают, стремлением подчеркнуть древность власти Руси над Казанью, потому что именно в годы создания летописи, с 1524 г., Казань старалась выйти из-под московского влияния, признав себя юртом турецкого султана; не случайно составитель «Никоновской летописи» не упускает случая указать на тождество современных ему «казанцев» с прежними «болгарами» (ПСРЛ, 9, с. 58, 210; 10, с. 98, 103-104 и др.; Клосс, 1974, с. 190; он же, 1980, с. 100-101, 187).
К такого рода целенаправленным измышлениям летописца XVI в. часто относят и весь ряд известий о контактах древнерусских князей с Римом, которые читаются, кроме интересующей нас статьи 6487 г., также под 6496, 6499, 6502, 6508-6509, 6599 и другими годами. Так, Μ. Н. Тихомиров (1962, с. 255) полагал, что все они могли быть вставками конца XV—начала XVI в., когда московский двор придавал большое значение своим сношениям с папами. «Вполне вероятным» считает подобное мнение и Б. М. Клосс (1980, с. 188), указывая на то, что именно так понимали дело при Иване IV, если верить Антонио Поссевино, — в предположении, разумеется, что и эти ранние известия в том числе имел в виду Иван Грозный, когда говорил послу папы Григория XIII «о союзе и дружбе своих предков с папой римским» (Поссевино, с. 198). По В. А. Водову, комплекс «римских» известий мог быть введен в летопись в качестве одного из подкреплений политической теории о Москве как Третьем Риме (сношения Руси с Первым Римом помимо Константинополя), сторонником которой историк считает митрополита Даниила (Vodoff, 1988, р. 57, 73). Автор, однако, не поясняет, каковы основания для причисления митрополита Даниила к приверженцам идеи «Москва — Третий Рим». Никаких сведений по этому поводу нет и в недавно вышедшем итоговом труде Н. В. Синицыной, если не считать предполагаемой принадлежности личному архиву митрополита Даниила протографа одного из сборников, содержащих известное послание старца Филофея псковскому великокняжескому дьяку М. Г. Мисюрю Мунехину (Синицына, 1998, с.149).
Между тем в науке давно высказывалась и прямо противоположная точка зрения, согласно которой сообщения о взаимоотношениях Киева и Рима при Ярополке и Владимире Святославичах были частью древнейшего летописания, но позднее оказались исключены антилатински настроенными печерскими летописцами (Пархоменко, 1913, с. 159; Рыбаков, 1963, с. 182-187).
Думается, обе стороны допускают в данном случае одну и ту же неявную методическую ошибку, априорно объединяя все «римские» известия «Никоновской летописи» в единую группу, якобы связанную общностью происхождения. Вряд ли это так.
Во-первых, именно в отношении известия о папских послах к Ярополку можно с определенностью утверждать, что оно вышло во всяком случае не из-под пера составителя «Никоновского свода», ибо аналогичный текст имеется среди маргиналий «Новгородской Хронографической летописи», которая была одним из источников «Никоновской» (ПСРЛ, 4, с. 50, примеч. п-п; Клосс, 1980, с. 118, 187; согласно любезному разъяснению Б. М. Клосса, записи на полях «Хронографической летописи» были сделаны в процессе
