Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич
Столь же неоправданным представляется и категорический скепсис по поводу других уникальных сведений «Никоновской летописи» о международных связях Киева, высказанный в самой общей форме Б. М. Клоссом: «С той же целью (т. е. «для возвеличения международного престижа Русского государства». — А. Н.) введены в летопись сообщения о прибытии в Киев послов царей греческих, королей чешских, угорских, польских»; чтобы проиллюстрировать «произвол», с которым в летопись включались подобные известия, историк ссылается на статью 6500 (992/3 г.) «о приходе послов Андриха Чешского, тогда как последний занял престол лишь в 1012 г.» (Клосс, 1980, с. 188). Трудно подобрать пример более неудачный, так как он демонстрирует прямо противоположное тому, что утверждает автор. Да, действительно, чешский князь Олдржих (если его разуметь под летописным «Андрихом») занимал престол в 1012—1034 гг., но в этом недоразумении невозможно винить составителя «Никоновской летописи» или какого-нибудь иного позднего московского радетеля о «международном престиже Русского государства», поскольку в таком же заблуждении находился и автор «Повести временных лет», который включил сходный текст в статью 996/7 г.: «Владимир «бе живя с князи околними миром, с Болеславом Лядьскым, и с Стефаном Угрьскым, и с Андрихом Чешскым» (ПСРЛ, 1, стб. 126; 2, стб. 111). При всем том летописец XVI в. помещает свою вставку не под 6504 г., под которым упоминает об «Андрихе» и Болеславе Польском «Повесть временных лет», а почему-то под 6500 г.: «Приидоша послы к Володимеру от Болеслава Лятцкаго. Придоша послы от Андриха Чежскаго с любовию к Володимеру в Киев» (ПСРЛ, 9, с. 64). Почему? За ответом далеко ходить не надо. Именно в 992 г., после смерти 25 мая польского князя Мешка I и краткого междоусобия к власти приходит старший сын Мешка Болеслав I Храбрый (Thietm. IV, 58, р. 196, 198; Назаренко, 1993б, с. 134, 138-139). Восшествие на престол, как правило, сопровождалось обменом посольствами с соседними государями. Но дело не только в этом. К 993/4 мартовскому году «Повесть временных лет» относит «хорватскую войну» Владимира Святославича (ПСРЛ, 1, стб. 122; 2, стб. 106), т. е. боевые действия на русско-польском пограничье. Это говорит если не о прямом столкновении, то о конфликтности русско-польских отношений тех лет, которая отразилась и в немецких источниках: Болеслав не явился на помощь императору Оттону III, осаждавшему Бранибор (Бранденбург) в августе 992 г., так как «ему угрожала большая война с Русью»; дело ограничилось присылкой вспомогательного отряда (Ann. Hild., а. 992, р. 25: «Bolizlao veto, Misachonis filius, per se ipsum ad dominum regem venire nequaquam valens — imminebat quippe illi grande contra Ruscianos bellum — suos sibi satis fideliter milites in ministerium regis direxerat»). В такой обстановке посольство Болеслава к Владимиру выглядело бы более чем естественно. Ничего этого составитель «Никоновской летописи» не знал, и потому избранная им датировка служит веским аргументом в пользу достоверности его сообщения.
Вывод: дополнительные сравнительно с «Повестью временных лет» известия «Никоновского свода» не поддаются истолкованию как тенденциозные позднейшие вставки ни в целом, ни даже в рамках отдельных тематических групп, хотя наличие домыслов среди таких известий налицо. В то же время текстологический анализ не позволил пока обнаружить более древний источник (или источники) гапаксов «Никоновской летописи», как то можно с известной определенностью сделать, например, в отношении уникальных известий за XI в. в «Софийской Первой» и «Новгородской Четвертой» летописях (Шахматов, 1908в, с. 197-232, 277-289; Кучкин, 1995, с. 98-102). Это значит, что для оценки того или иного уникального сообщения «Никоновской» в каждом отдельном случае требуется конкретное источниковедческое и историческое исследование, которое, впрочем, может продемонстрировать только правдоподобность или, напротив, сомнительность рассматриваемого сообщения. В силу такого принципиального недостатка материалы «Никоновской летописи» могут служить в лучшем случае дополнительным подтверждением для положений, основанных на каких-то более определенных данных. Что касается интересующей нас статьи 6487 г. в «Никоновской» и «Воскресенской» летописях, то с точки зрения источниковедческой сказать о ней в настоящий момент больше, чем это уже было сделано выше, едва ли возможно. Степень же вероятности содержащейся в ней информации станет ясна из дальнейшего.
Возвращаясь к свидетельству Ламперта Херсфельдского о русском посольстве в Германию весной 973 г., приходится констатировать, что и здесь нашлись скептики, заподозрившие — и не без известных оснований — саксонского хрониста в стремлении придать дополнительный блеск торжествам в Кведлинбурге, произвольно удлинив список присутствовавших иностранных посольств (Свердлов, 1972б, с. 286-287; Russ, 1981, s. 304, Anm. 2). Нам уже приходилось указывать на недостаточную источниковедческую аргументированность таких сомнений и приводить текстологические соображения в пользу достоверности сообщения Ламперта (Назаренко, 1987а, с. 72-73; он же, 1994а, с. 102-103), но и признавая достоверность последнего, ему, вследствие его изолированности, трудно предложить какую-либо обоснованную интерпретацию, поскольку «ни о результатах посольства Ярополка на
