Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

«Повесть временных лет» в статье 6483 (975/6) г. так объясняет возникновение войны между Святославичами: «Лов деюще Свеналдичю именем Лют, ишед бо ис Киева гна по звери в лесе, и узре и Олег и рече, кто се есть? И реша ему: Свеналдичь, и заехав уби и, бе бо ловы дея Олег. И о том бысть межю ими ненависть Ярополку на Ольга, и молвяше всегда Ярополку Свенальд: Поиди на брат свои и прими волость его, хотя отмьстити сыну своему». После такой завязки ожидалось бы сообщение о немедленной мести Свенельда, однако рассказ о походе Ярополка на Олега Древлянского, гибели последнего, бегстве Владимира Новгородского «за море» и посажении в Новгороде Ярополчих посадников помещен только под 6485 (977/8) г. (ПСРЛ, 1, стб. 74-75; 2, стб. 62-63). Эту неувязку можно было бы, конечно, объяснить просто условностью летописной хронологии в данном случае, произвольностью разбиения на погодные статьи некогда единого текста. Но если причина конфликта и на самом деле в убийстве Люта Свенельдича, то почему так реагирует на действия киевского князя Владимир, к этому убийству не причастный? Очевидно, на Руси развернулась столь обычная и в последующем борьба за единовластие, подоплека которой была уже неясна летописцу XI в.

В свое время А. А. Шахматов (1908в, с. 234, 242, 354-357) текстологически достаточно убедительно, на наш взгляд, обосновал предположение о вторичном, вставном характере эпизода с Лютом Свенельдичем. Первоначально столкновение между Ярополком и Олегом, по мнению исследователя, было связано не с именем Свенельда, а с именем Ярополкова воеводы Блуда, упоминание о котором в сообщении о начале княжения Ярополка, исключенное в «Повести временных лет», сохранилось в «Новгородской Первой летописи» (НПЛ, с. 124) и некоторых других. Не будем повторять здесь аргументации А. А. Шахматова, а только подкрепим ее со своей стороны еще одним соображением.

В «Новгородской Первой летописи», помимо сведений о киевском воеводе Блуде, опекавшем Ярополка уже в 972 г., находим еще и следующую информацию о Свенельде, также отсутствующую в «Повести временных лет»: «Игорь же седяше в Киеве княжа, и воюя на Древляны и на Угличе. И бе у него воевода именем Свенельд; и примучи Углече, и възложи на ня дань, и вдасть Свенельду ... И дасть же дань деревьскую Свенделду, и имаша по черне куне от дыма» (НПЛ, с. 109-110). Несомненно, этот текст имелся в «Начальном своде» или его источнике (не вдаемся здесь в важный для А. А. Шахматова, но не имеющий значения для нас вопрос о том, кто именно — составитель «Начального свода» или автор «Повести временных лет» — произвел вставку эпизода о Люте Свенельдиче), как то видно из совершенно не мотивированных в «Повести» жалоб Игоревой дружины: «В се лето рекоша дружина Игореви: Отроци Свенелъжи изоделися суть оружьем и порты, а мы нази, поиди княже с нами по дань, да и ты добудеши и мы. И послуша их Игорь, иде в Дерева в дань, и примышляше к первои дани и насиляше им и мужи его» (ПСРЛ, 1, стб. 54; 2, стб. 42). Здесь важно еще и упоминание о «первой дани» с древлян, к которой Игорь решил «примыслить». Что это за дань, из текста «Повести временных лет» понять невозможно, но из приведенного свидетельства «Новгородской Первой» («Начального свода») ясно, что речь идет о дани, которую обычно собирали «отроци Свенельжи». Таким образом и это выражение, оставшееся от первоначального текста, отсылает нас к исключенному фрагменту о даровании Свенельду древлянской и уличской даней.[29]

С какой же целью или по какой причине фрагмент о данях Свенельда был исключен? Об этом нетрудно догадаться: летописец или редактор, включая в свой рассказ эпизод об убийстве Люта Свенельдича за охоту на древлянской территории, не без основания усмотрел в нем противоречие с сообщением о праве отца Люта на древлянскую дань. Интересно, что ему показалось мало просто опустить это последнее и тем самым затушевать связь Люта с Древлянской землей; он решил, сверх того, прямо указать на то, что Лют выехал из Киева, дабы подчеркнуть его неправоту. Однако редактирование было проделано неудачно, и слова «ишед бо ис Киева гна по звери в лесе» явно ломают грамматическую конструкцию первоначальной фразы, выдавая позднейшую вставку. Остатки dativus absolutus «Свеналдичю» показывают, что исходный текст выглядел примерно так: «Лов деющу Свеналдичю ... узре и Олег...». Громоздкая же вставка, отделившая главное предложение от придаточного, выраженного с помощью дательного самостоятельного, повела к постепенному разрушению последнего при переписке: в Лаврентьевском списке и «Новгородской Первой летописи» находим «деюще» (pluralis masculini), в Радзивиловском и Академическом — «деющи» (singularis feminini) и только Ипатьевский список дает «деющу», хотя, как видно из чтения Хлебниковского списка «деюще», это чтение могло быть результатом вторичной правки писца Ипатьевского.

Итак, летописная версия, сводящая причины междоусобия Святославичей к мотиву личной мести, обнаруживает свое искусственное происхождение. В поисках ответа на вопрос, как же обстояло дело в действительности, обратим внимание на замечательный факт: по совершенно не зависящим друг от друга свидетельствам, все три Святославича оказываются так или иначе связаны с Чехией. О Ярополке речь уже шла, поэтому перейдем сразу к Владимиру.

В летописном перечне Владимировых жен читаем: «... и быша к нему водимыя: Рогънедь ... от нея же роди 4 сыны, Изеслава, Мьстислава, Ярослава, Всеволода, а 2 дчери, от грекине Святополка, от чехине Вышеслава, а от другое Святослава и Мьстислава, а от болгарыне Бориса и Глеба» (ПСРЛ, 1, с. 79-80; 2, с. 67; НПЛ, с. 128). Интересующее нас упоминание о «чехине», матери старшего из Владимировичей — Вышеслава, сопряжено с некоторыми текстологическими сложностями. Дело в том, что в «Сказании о свв. Борисе и Глебе» в аналогичном контексте это упоминание отсутствует: «Сь убо Володимир имеяше сынов 12, не от единоя жены, нъ от расн матер их, в них же бяше стареи Вышеслав, а по немь Изяслав, 3 — Святополк ... А от Рогнеди 4 сыны имеяше: Изяслава, и Мьстислава, и Ярослава, и Всеволода. А от иноя Святослава и Мьстислава, а от болгарыне Бориса и Глеба» (Абрамович, 1916, с. 27-28; Усп. сб., с. 43). Вопрос о том, какой из двух вариантов первичен, для нас не слишком существен: ведь даже если летописец исходил из текста «Сказания» или близкого к нему,