Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

«лендзяне») «данниками» (πακτιωται) Руси, но и утверждает, что они участвовали в сплаве лодок-однодеревок к Киеву. Следовательно, лендзянам должны были быть доступны по меньшей мере самые западные из южных притоков Припяти, т. е. Стырь. Если так, и др.-русск. ляхъ (← праслав. *lę(d)-xъ) по своему происхождению есть не что иное как племенное название лендзян, то нельзя ли предположить, что в летописной заметке 6489 г. термин «ляхы» имеет то же значение или, иными словами, что Червен и Перемышль были племенными городами лендзян? Такая мысль возникала в умах историков неоднократно, хотя конкретные локализации лендзян при этом разнились. Так, X. Ловмяньский искал их на Сандомирщине, а районы Червена и Перемышля считал зоной вторичной экспансии этого племени (Łowmiański, 1953, s. 96-114; idem, 5, s. 495-501; некогда распространенное в польской науке мнение о великопольской локализации Lendizi «Баварского географа», в отличие от Λενζανηνοι Константина, можно считать преодоленным: Назаренко, 1993б, с. 31-34, примеч. 38); Т. Василевский попросту отождествлял лендзян с летописными дулебами (Wasilewski, 1976, s. 181-193); Г. Лябуда же предпочитал исходить из текста статьи 6489 г., полагая, что Перемышльская земля и Червенские грады как раз и составляли племенную территорию лендзян.

Из всех существующих толкований статьи 6489 г. предложенное Г. Лябудой (имевшим, впрочем, как сказано, предшественников) можно было бы счесть наиболее обоснованным. Высказывавшееся в свое время возражение, что древнерусской летописи будто бы в корне чуждо и совершенно не известно название «ляхъ» в его узком, племенном, значении (см., например: Королюк, 1964, с. 97), видимо, все-таки не совсем верно. Сошлемся на известный пассаж «Повести временных лет» о расселении лехитских племен: «Словене же ови пришедше седоша на Висле и прозвашася ляхове, а от тех ляхов прозвашася поляне ляхове, друзии лутичи, ини мазовшане, ини поморяне» (ПСРЛ, 1, стб. 6; 2, стб. 5),[41] откуда видно, что, по мнению летописца, польские поляне, ядро государства Ме́шка I, получили имя ляхов по названию других ляхов, сидевших по Висле.

Еще одна трудность, сопряженная с гипотезой Г. Лябуды, вызвана тем, что на землях, которые историк «отдал» лендзянам (Перемышль), в науке принято помещать упоминаемых «Повестью временных лет» хорватов (Седов, 1982, с. 123-129; здесь и важнейшая литература). Сам Г. Лябуда пытается преодолеть это затруднение, предлагая новую локализацию летописных хорватов — на левобережье Днепра, по соседству с вятичами и северянами, а точнее — по Ворскле и верховьям Северского Донца (со ссылкой на мнение польского археолога Я. Котлярчика: Kotlarczyk, 1971, s. 161-186). Эта попытка вряд ли состоятельна, так как археологически данный ареал разнороден: на западе его представлены древности, которые нет возможности как-то выделить из северянских, а на востоке отчетливо доминируют памятники салтово-маяцкой, т. е. уже неславянской, культуры (Седов, 1982, с. 135, карта 20). Свое мнение Г. Лябуда весьма неудачно старается подкрепить ссылкой на летопись; он указывает, что в 992 г., после возвращения Владимира «с воины хорватьскыя, и се печенези придоша по онои стороне от Сулы» (ПСРЛ, 1, стб. 122; 2, стб. 106), и почему-то уверен, будто «по онои стороне» значит «с той же стороны, откуда вернулся Владимир» (Labuda, 1988с, s. 200, przyp. 83); выходит, что хорваты сидели где-то в Посулье. Однако это вовсе не так, и «оноя сторона» летописца-киевлянина — это всего лишь противоположный левый берег Днепра; ср., например, сообщение о разделе Руси между Ярославом и Мстиславом Владимировичами в 1026 г.: «... и разделиста по Днепр Русьскую землю, Ярослав прия сю сторону (правобережную Киевщину. — А. Н.), а Мьстислав ону (левобережную Черниговщину. — А. Н.)» (ПСРЛ, 1, стб. 149; 2, стб. 137). Видимо, традиционная точка зрения все же ближе к истине, и летописных хорватов надо искать на русско-польском пограничье. Но и в этом случае локализация лендзян страдает известной неопределенностью, так что «хорватскому контраргументу» против гипотезы Г. Лябуды можно было бы и не придавать решающего значения.

Далее, в предлагаемой схеме Червенские города представлены частью племенной территории бужан, которые, в свою очередь, рассматриваются как подразделение лендзян. И эта конструкция, похоже, неверна, поскольку в уже упоминавшемся «Баварском географе» лендзяне-Lendizi названы отдельно от бужан (Busani), что, кстати говоря, фактически перечеркивает также локализацию лендзян Т. Василевским (см. выше). Но и этот дефект позволительно было бы не воспринимать слишком серьезно, а просто внести в построение Г. Лябуды некоторые поправки: допустив, что лендзянские однодеревки, упоминаемые Константином Багрянородным, могли достигать Припяти через какие-то волоки (как в конце XI в. ходили в Киев «лодьи от Перемышля»: Абрамович, 1911, с. 108, 207; слово 31 о Прохоре Лебеднике), ограничить земли бужан правобережьем Западного Буга. Хуже другое — что здесь сложности не кончаются.

По Г. Лябуде, территория Червенских городов и Перемышльская земля объединены в общий племенной ареал, хотя данные как физической, так и исторической географии заставляют усомниться в этом. Одна практически изолирована от другой обширной пущей на водоразделе между бассейнами Сана и верхнего Западного Буга, именуемой по-польски Rostocze. Именно поэтому политически Червенские города оказались связаны с Волынью, а не с Перемышлем (позднее — Галичем) (Насонов, 1951, с. 127-133); характерно, что и сам Г. Лябуда вынужден признать лендзян состоявшими из двух племен с разными названиями — из бужан и племени с неустановленным названием (Labuda, 1988с, s. 191). Наконец, сама локализация лендзян на основе статьи 6489 г. слишком похожа на petitio principii — неявную подстановку желаемого результата в условия задачи: ведь для того, чтобы обосновать вероятность тождества «ляхов» в этой статье с лендзянами, как раз и требуется доказать, что лендзяне селились на указанных в летописи землях.[42]

Как видим, историографическая ситуация такова, что новое обращение к теме не может показаться неоправданным. Но еще важнее то, что решение вопроса, которое мы намерены предложить, основано не на новой комбинации старых источников, а само собой вытекает из нашей реконструкции событий того периода, который непосредственно предшествовал походу Владимира и характерной приметой которого был русско-немецкий союз против Чехии. Тем самым (считаем нелишним еще раз подчеркнуть это методически важное обстоятельство) гипотеза о русско-немецком сотрудничестве при Ярополке Святославиче и новая трактовка трудного для истолкования летописного известия о походе Владимира «к ляхом» как бы взаимно «подпирают» друг друга, в результате чего все построение приобретает дополнительную прочность.

При изучении статьи 6489 г. в центре внимания всегда находилось ее содержание, вопрос же о датировке оставался в тени, хотя условность летописной даты отмечалась не раз (см., например: Линниченко, 1884, с. 77; Флоровский, 1935, с.