Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич
В этой связи неудивительно, что попытки идеологически осмыслить подвиг «второго Константина», его место в национальной и всемирной истории предпринимались уже в XI столетии Иларионом в похвале князю Владимиру в составе «Слова о законе и благодати», Иаковом Мнихом в его «Памяти и похвале князю Владимиру» (ядро этой в целом довольно поздней компиляции относится, очевидно, к XI в., хотя в ней присутствуют и более древние составляющие), в статье 6523 г. «Начального свода», а затем и «Повести временных лет». По крайней мере два из названных сочинений — Илариона и Иакова — призваны были стимулировать церковное прославление Владимира Святославича, а потому их идейное и литературное оформление обнаруживает влияние агиографической топики. Главное место в житийных текстах, посвященных св. Владимиру (Подскальски, 1996, с. 198-206, 380-381), занимает, естественно, рассказ о его крещении. В целом он вторичен по отношению к летописи, но дело в том, что в самой «Повести временных лет», как убедительно показал А. А. Шахматов (1908б, с. 1029-1153; он же, 1908в, с. 133-161), повествование о крещении Владимира контаминирует две взаимопротиворечивых традиции: о крещении в Киеве в результате «выбора вер» и проповеди греческого «философа» и о крещении в захваченном Корсуне («Корсунская легенда» по терминологии А. А. Шахматова), причем, по признанию самого летописца, существовали и другие предания (ПСРЛ, 1, стб. 111; 2, стб. 97). Все это делает вопрос о становлении житийного образа св. Владимира чрезвычайно сложным. В настоящей работе мы хотим привлечь внимание исследователей к некоторым зарубежным памятникам первой половины XI в., которые, по нашему мнению, засвидетельствовали ряд древнейших элементов зарождавшейся житийной традиции о Владимире Святом (предварительные наблюдения на эту тему были изложены в работах: Назаренко, 1993б, с. 176-177, коммент. 68; он же, 1996в, с. 33-36).
В одной из последних глав хроники мерзебургского епископа Титмара (ум. в декабре 1018 г.) читаем о «короле» (rex) Руси Владимире (Wlodemirus): «Упомянутый король носил венерин набедренник, усугублявший [его] врожденную склонность к блуду. Но Спаситель наш Христос, заповедав нам препоясывать чресла, обильный источник губительных излишеств, разумел воздержание, а не какой-либо соблазн. Услыхав от своих проповедников о горящем светильнике, названный король смыл пятно содеянного греха усердными щедрыми милостынями. Ибо написано: Подавайте милостыню, тогда все будет у вас чисто» («Rex predictus habuit lumbare venereum, innatae fragilitatis maius augmentum. Sed magister nostrae salutis Christus, cum lumbos luxuriae nocentis habundancia refertos precingi iuberet nostros, continenciam et non aliquod provocamen innotuit. Et quia de lucema ardente de predicatoribus suis rex prefatus audivit, peccati maculam peracti assidua elemosinarum largitate detersit. Scriptum est enim: Facite elemosinam, ac omnia sunt vobis munda»: Thietm. VII, 74, p. 488, 490; Назаренко, 1993б, c. 136, 141).
Выступающий у Титмара контраст между Владимиром языческого периода, блудником и женолюбцем, и Владимиром после крещения, подателем щедрой милостыни, неизвестен наиболее ранним древнерусским источникам. В сочинениях Илариона и Иакова Мниха о нищелюбии князя говорится настойчиво и пространно: «Кто исповесть многыа твоа нощныа милостыня и д[ь]невныа щедроты, яже к убогыим творяаше, к сирыим, к болящиим, к дължныим, к вдовам и к всемь требующиим милости» и проч. (Молдован, 1984, с. 95), или: «Боле же всего бяше милостыню творя князь Володимер: иже немощней и старей не можаху доити княжа двора и потребу взяти, то в двор им посылаше ... везде милостыню творяше, нагыя одевая, алчьныя кормя и жадныя напаяя, странныя покояя милостию» и далее (Голубинский, I/1, с. 244; Зимин, 1963, с. 71). Вместе с тем понять из приведенных текстов, была ли, по мнению их авторов, эта черта приобретена Владимиром после крещения, или входила в число его изначальных добродетелей как правителя (что и стало одним из залогов обращения князя), трудно; ср. характеристику Владимира-язычника у Илариона: «И единодержець быв земли своеи, покорив под ся округъняа страны, овы миром, а непокоривыа мечемь, и тако ему ... землю свою пасущу правдою, мужьствомь же и смыслом, приде на нь посещение Вышняаго ... и въсиа разум в с[ь]рд[ь]ци его, яко разумети суету идольскыи льсти», — и Владимир крестится (Молдован, 1984, с. 92); сходным образом и у Иакова: «Такоже пребывающу князю Володимеру в добрых делех, благодать Божиа просвещаше сердце его, и рука Господня помогаше ему, и побежаше вся врагы своя, и бояхутся его все. Идеже идяше, одолеваше», — и следует перечисление походов Владимира языческого периода: на радимичей, вятичей, ятвягов и т. д. (Голубинский, I/1, с. 244; Зимин, 1963, с. 71). В Несторовом же «Чтении о свв. Борисе и Глебе» нищелюбие прямо усвояется Владимиру-язычнику: «Бе же мужь правдив и милостив к нищим и к сиротам и ко вдовичам, Елин же верою» (Абрамович, 1916, с. 4).
Зато такое противопоставление появляется в летописных статьях 6488 и 6504 гг. После рассказа о захвате Владимиром Киева и воздвижении кумиров замечено: «Бе же Володимер побежен похотию женьскою ... И бе несыт блуда... Бе бо женолюбець, якоже и Соломан»; но вот князь стал христианином и «Соломона же слыша глаголюща: Въдаяи нищу, Богу в заим даеть — ... повеле вьсяку нищю и убогу приходити на двор княжь и възимати вьсяку потребу» и т. д.; в посмертной похвале Владимиру под 6523 г. также читаем: «Аще бо бе и преже в поганьстве, на скверньную похоть
