Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич
Однако при столь специфическом сходстве между Титмаром и летописью (и «Житием») между ними есть также существенная разница: очистительная сила молитвы подтверждена в них разными текстами из Св. Писания, у Титмара — из Лук. 11, 41, в «Житии» же — из Матф. 5, 7 («Блажени милостивии...»), а в летописи, кроме того, еще из Лук. 12, 33 («Продадите имения ваша и дадите нищим»), Матф. 6, 19-20 («Не скрывайте себе сокровищ на земли ...»), Пс. 111, 5 («Блажен муж, милуя и дая...»), Притч. 19, 7 («Вдаяй нищу, Богу в заим дает»), Матф. 9, 13 («Милостыни бо хощю, а не жертве»), Деян. 10, 31 («... милостыня твоя взидоша в память пред Богом»). Заметим, что набор подтвердительных цитат у Илариона, в свою очередь, иной: Дан. 4, 24 («Грехи твои милостынями искупи и беззакония твои щедростию к нищим»), Иак. 2, 3 («Милость превозносится над судом»), Сир. 17, 18 («Милостыня мужа, как печать с ним»); общее с летописью только напрашивающееся Матф. 5, 7. У Иакова Мниха ссылок на Св. Писание в связи с рассказом о милостынях Владимира нет. Это, казалось бы, не столь уж важное отличие дает основание для наблюдений принципиального характера.
Согласно Титмару, Владимир начинает творить милостыню, «услышав от своих проповедников о горящем светильнике». Так как о «горящем светильнике» речь заходит непосредственно сразу после упоминания о «препоясывании чресел» как завете Спасителя, то здесь нельзя не видеть аллюзии на Лук. 12, 35 («Да будут чресла ваши препоясаны и светильники горящи»), в чем согласны все комментаторы Титмара (Thietm., р. 488 in margine; Jedlicki, 1953, s. 572-573, przyp. 491-492; Trillmich, 1957, s. 437, Anm. 258; и мн. др.). Однако в указанном месте Евангелия от Луки нет никакой связи с мыслью о спасительности милостыни. Объяснение Титмара повисает в воздухе: почему, «услышав о горящем светильнике», Владимир начал творить щедрые милостыни, остается неясным. Между тем та же самая символика и в том же самом контексте критики женолюбия Владимира присутствует в летописной похвале «добрым женам» из статьи 6488 г.: «Препоясавши крепко чресла своя, утверди мышци свои на дело. И вкуси, яко добро есть делати, и не угасаеть светильник ея всю нощь» — где, однако, использовано совсем иное место Св. Писания — Притч. 31, 17-18. В отличие от неудачной цитаты Титмара, цитата в «Повести временных лет» вполне оправдана логикой повествования. Говоря о том, что Владимир «бе несыт блуда», летописец последовательно переходит к осуждению «женской прелести» и сравнивает женолюбца Владимира с женолюбцем Соломоном; это дает ему повод включить цитаты из книги «Притчей Соломоновых» — сначала предостережение перед «злыми женами» (Притч. 5, 3-6), а затем и похвалу «добрым женам» (Притч. 31, 10-29). При всем том ясно, что эти антитезы — стилистический элемент рассказа об обращении Владимира, как то видно и из замечания, брошенного при сравнении Владимира с Соломоном: «Мудр же бе, а на конець погибе, сь же бе невеглас, а на конець обрете спасение».
Эти наблюдения подводят нас к следующему заключению. В анализируемом месте хроники Титмара содержатся отзвуки предания об обращении Владимира, в котором присутствовали мотивы «горящего светильника» и «препоясывания чресел», помещенные в контекст полемики против женолюбия и рассказа о благодатном превращении князя из блудника в благотворителя и нищелюбца. Источник Титмара был, конечно, устным (о чем сейчас скажем подробнее), и потому, восприняв контекст предания и его характерные образы, саксонский хронист «привязал» их по своему разумению к другому, но не вполне подходящему месту Писания. В результате, мотив «горящего светильника» перестал что-либо объяснять, а мотив «препоясывания чресел» вообще утратил свое логическое место; по Титмару выходит, будто Владимир, уже будучи христианином, оправдывал блуд ссылками на Евангелие! Титмар (или его информант) по недоразумению явно переиначил здесь свой русский источник. Источниковедческое рассмотрение комплекса сведений о Руси в VII-VIII книгах хроники мерзебургского епископа, как представляется, подтверждает сделанный нами вывод.
Нам уже приходилось указывать на то, что глава VII, 74 — это добавление, сделанное самим автором уже после того, как текст VII книги был написан (Назаренко, 1993б, с. 162-163, 179-180, коммент. 45, 77; см. также главу X). Если наши текстологические соображения верны, то информация о Руси в главах VII, 72-73 и VII, 74 имеет разное происхождение. Первая, как будет установлено в другом месте (главе X), получена от Святополка, бежавшего в Польшу зимой 1016—1017 гг. (Назаренко, 1984б, с. 13-19; он же, 1993б, с. 170-176, коммент. 66), или от его окружения, вторая — от кого-то из успевших вернуться на родину саксонских участников киевской кампании польского князя Болеслава Храброго (992—1025) (до возвращения самого Болеслава скончавшийся 1 декабря 1018 г. Титмар не дожил: Назаренко, 1982, с. 178-180; он же, 1993б, с. 160-162, коммент. 44). Это обстоятельство сказалось и на описании Владимира. В VII, 72-73 киевский князь остается «великим и жестоким распутником» («fornicator immensus ас crudelis»), «беззаконником» («vir iniustus»), «прелюбодеем» (adulter), несмотря на свое обращение в христианскую веру, которую он «добрыми делами не украсил» («iustis operibus non ornavit») (Thietm., p. 486; Назаренко, 1993б, c. 135-136, 140-141), тогда как в VII, 74, мы помним, Владимир «смыл пятно содеянного греха усердными щедрыми милостынями». Безусловно враждебная характеристика Владимира, увиденного глазами Святополка и поляков, сменяется агиографически выдержанным образом благодатного перерождения неофита — сюжетный поворот, свойственный, как мы видели, также древнерусской традиции, откуда он и был заимствован Титмаром через своего саксонского информанта. Еще одной приметой его (образа) древности является связь этого перерождения с однажды услышанной Владимиром и поразившей князя проповедью из Св. Писания — черта, вполне возможно, реально биографическая, присутствующая не только у Титмара («Услыхав от своих проповедников ...») и в летописи («Слыша бо единою евангелие чьтомо...»), но и у Илариона: «Слышал бо бе глагол, глаголаныи Даниилом к Науходоносору...». Сохранив мотивацию (отвержение женолюбия и очищение через милостыню в результате проповеди), предание не
