Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

на информации из того же источника, что и глава VII, 74, имя Святополка также дано в полонизированном варианте: др.-русск. Святопълкъ / Святоплъкъ передано как Zentepulcus с сохранением носового. Это существенно, так как имя моравского князя Святополка носового не имеет — Zuetepulcus (Thietm. IV, 57, р. 196), в отличие опять-таки от польского Святополка, сына Ме́шка I: Suentepulcus (ibid. VI, 99, р. 393); ср. также отсутствие носового в славянском прозвище жены венгерского князя Гезы (971—997) Beleknegini ← слав. *běla kъnęgyni (ibid. VIII, 4, р. 498). Очевидно, в «моравском» и «венгерском» случаях можно предполагать знакомство Титмара с западнолехитским или чешским произношением, где носовые исчезли рано (Stieber, 1967, s. 109); но ведь и в древнерусском носовые, как принято считать, исчезли еще в X в. (Шахматов, 1915, с. 112-113; Дурново, 1969, с. 225-226; указывая на непоследовательность передачи восточнославянских носовых в сочинении середины X в. Константина Багрянородного «Об управлении империей», А. А. Зализняк [Const. DAI, 1989, с. 311, коммент. 8] допускает, что она отражала диалектные различия внутри восточнославянского языкового массива; возможно, но даже в этом случае к началу XI в. ситуация должна была, скорее всего, выровняться). Следовательно, полонизация древнерусских имен была для Титмара правилом. Интересно, что в главе VII, 72 форма Wlodemirus возникла в результате исправления, причем, как еще можно усмотреть из оригинала, исправления из Walo- или Wolodemirus (Р. Хольтцманн восстанавливает первоначальную форму как Vidlodemirus [Holtzmann R., 1935b, s. 486, Anm. d], что нам представляется менее вероятным); иными словами, перед нами, скорее всего, плод сознательного выравнивания Титмаром восточнославянской огласовки своего источника по польскому образцу.

Учитывая эту первоначально древнерусскую огласовку имени Владимира в главе VII, 72, а также отмеченную общую «антивладимирскую» тенденциозность глав VII, 72-73, решаемся предположить, что источником для них послужили сведения от Святополка или его окружения, пребывавших в Польше с зимы 1016—1017 гг. В таком случае молчание Титмара о братоубийственной резне 1015 г. стало бы понятным.

Итак, изложение Титмаром событий, связанных с польско-немецкими отношениями 1015—1017 гг., утверждает нас в мысли, что картина, рисуемая «Повестью временных лет» верна и Святополк появился при дворе польского князя Болеслава I только зимой 1016—1017 гг., после битвы у Любеча. Болеслав немедленно начал переговоры о мире с Генрихом II, но они не привели к успеху — вероятно, главным образом потому, что германский император возлагал надежды на совместные действия против Польши с новым киевским князем Ярославом Владимировичем, союз с которым был заключен в 1017 г. По той же причине оказалось неудачным и сватовство Болеслава к сестре Ярослава Передславе. Будучи вынужден обороняться на западе, польский князь, естественно, не мог оказать сколько-нибудь активной помощи своему русскому зятю Святополку Владимировичу, но кое-какие действия все-таки предпринял уже в 1017 г. Какие именно, позволяет судить внимательное прочтение все той же «Хроники» Титмара.

В последних главах своего труда саксонский хронист оставил подробное описание похода Болеслава Храброго на Киев в 1018 г. После описания поражения Ярославова войска на берегах Западного Буга 22 июля 1018 г. (Thietm. VIII, 31, р. 528; Назаренко, 1993б, с. 136-137, 142; речь идет о сражении, которое под тем же 1018 г. описано и в «Повести временных лет»: «Ярослав же, совокупив Русь и варягы и словене, поиде противу Болеславу и Святополку [и] приде Волыню и сташа обапол рекы Буга», — после чего следует рассказ о разгроме Ярослава и его бегстве в Новгород: ПСРЛ, 1, стб. 142-143; 2, стб. 130) Титмар продолжает: «Тем временем Ярослав силой захватил какой-то город, принадлежавший тогда его брату, а жителей увел [в плен]. На город Киев, чрезвычайно укрепленный, по наущению Болеславову часто нападали враждебные печенеги, пострадал он и от сильного пожара. Хотя жители и защищали его, однако он быстро был сдан иноземному войску: оставленный своим обратившимся в бегство королем, [Киев] 14 августа принял Болеслава и своего долго отсутствовавшего господина Святополка» («Interea quedam civitas frartri suo tunc obediens a Iarizlavo vi capitur, et habitator eiusdem abducitur. Urbs autem Kitawa nimis valida ab hostibus Pedeneis ortatu Bolizlavi crebra inpugnacione concutitur et incendio gravi minoratur. Defensa est autem ab suis habitatoribus, sed celeriter patuit extraneis viribus; namque a rege suo in fugam verso relicta XVIIII. Kal. Sept. Bolizlavum et, quern diu amiserat, Zuentepulcum seniorem suum ... suscepit»: Thietm. VIII, 32, p. 530; Назаренко, 1993б, c. 137, 142). В соответствии с прямым смыслом повествования это место следует понимать так, будто Ярослав немедленно после поражения у Волыня и еще до падения Киева успешно штурмует какой-то город своего брата — крайне вероятно, Святополка; хотя хронисту известно о существовании еще одного, кроме Святополка и Ярослава, сына Владимира (очевидно, Бориса) (Thietm. VII, 65, р. 478; Назаренко, 1993б, с. 135, 141, 174, коммент. 65, с. 179, коммент. 74), он нигде не сообщает о каком бы то ни было его участии в усобице. Такое поведение Ярослава находится в непримиримом противоречии не только с рассказом летописи, согласно которому после битвы «Ярослав ... убежа с 4-ми мужи Новугороду», но и с другими показаниями самого Титмара: его описанием сокрушительного разгрома русского войска на Буге, а также словами, что Киев был оставлен «своим обратившимся в бегство королем». Поэтому надо думать, что разорение братня города Ярославом не могло иметь места между 22 июля и 14 августа 1018 г.

Текстологический анализ глав VIII, 31-32 также убеждает в возможности анахронизма. Последние пять глав «Хроники» (VIII, 30-34) не несут никаких следов личной правки Титмара, каковые прослеживаются еще в главе VIII, 29. Характерные зрительные ошибки писца— «rex rurorum» вместо «rex Ruscorum» (VIII, 31), «agere» вместо «а rege» (VIII, 32), «cunet»(!) вместо «cuncta», «Kitawa» (Киев) вместо «Kiiawa» или «Kuawa» (там же),[43] «gratiam» вместо «Greciam» (VIII, 33) и т. п. — доказывают, что текст был переписан с какого-то чернового варианта, представлявшего собой, по всей вероятности, «стенографическую» запись, сделанную либо самим хронистом, либо, скорее всего, его секретарем непосредственно со слов информанта и потому достаточно неразборчивую. Можно обнаружить и некоторые следы непоследовательности повествования, свойственной устному рассказу. Так, например, в главе VIII, 31 Ярослав Владимирович назван «королем Руси» («rex Ruscorum») без упоминания имени, тогда как в следующей главе он фигурирует уже только под собственным именем Iarizlavus, но без указания, что речь идет о том самом «короле Руси», о котором сообщалось чуть выше, так что для непосвященного читателя остается совершенно неясным, кем же является этот впервые выступающий