Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич
Все эти соображения убеждают в том, что в дошедшем до нас виде текст сложился много позже новгородского княжения Мстислава Великого. Но когда именно?
Едва ли имя княгини Анны было просто домыслом автора новгородского «Чуда св. Николая», ведь по крайней мере с 30-х гг. XV в., со времени новгородского архиепископа Евфимия II (1428/34—1458), в Новгороде засвидетельствована устойчивая традиция, связывавшая одно из захоронений в местном Софийском соборе с именем Анны, якобы жены Ярослава Мудрого и матери его сына Владимира (Янин, 1988, с. 138-139). В отличие от В. Л. Янина, считающего эту традицию в корне ошибочной, мы склонны усматривать в ней историческое зерно. Анна, разумеется, не могла быть матерью Владимира Ярославича, но, вполне возможно, она действительно была первой супругой Ярослава Владимировича периода его новгородского княжения, до заключения в 1119 г. второго брака со шведкой Ингигерд-Ириной (Назаренко, 1991, с. 181-182; см. также главу X). Если в предании об основании Николо-Дворищенского собора упоминались имена ктитора Мстислава и его бабки Анны, то всякому новгородцу естественно было бы заключить, что речь идет об этой самой жене Ярослава, местночтимой святой. Так Мстислав мог превратиться во внука Ярослава Мудрого. В этой связи важно указать на существование в Никольском соборе уже упоминавшегося престола в честь Зачатия св. Анны (см. также: ПСРЛ, 6, с. 286 под 7037 г.), а также на факт освящения главного алтаря собора Евфимием II в 1454 г. почему-то как раз «на память успления святыя Анны, матере святыя Богородицы» (Макарий [Миролюбов], 1860, с. 258-259). Эти данные позволяют высказать осторожное предположение, что в первой половине XV в., в период святительства архиепископа Евфимия Вяжицкого, предание, ставившее в специфическую связь имена князя Мстислава, основателя Николо-Дворищенского собора, и княгини Анны, якобы его бабки, уже существовало.
Итак, «Чудо св. Николая о князе Мстиславе», являющееся, в сущности, сказанием об основании Никольского собора на Ярославове дворище, в том виде, как оно зафиксировано в Вологодском списке, является, судя по ряду анахронизмов и ошибок, памятником довольно поздним. Возможно, возникновение его следует отнести ко времени Евфимия II, коль скоро именно последний придал известную «официальность» новгородскому культу княгини Анны, жены Ярослава Мудрого: Евфимий «позлати гроб ... Анны, и подписа, и память устави творити на всякое лето» (НЛ, с. 271-272). В аналогичном сообщении «Новгородской Первой» и «Новгородской Четвертой» летописей Анна по имени не названа (НПЛ, с. 420; ПСРЛ, 4, с. 436), но едва ли подлежит сомнению, что ее имя было известно, ибо, по справедливому замечанию В. Л. Янина (1988, с. 138), чтобы «память творити», необходимо имя. Памятник не получил широкого распространения, что понятно ввиду локальности сюжета и очевидного проновгородского его пафоса: прославленная чудотворная икона так называемого Николы Мокрого (Макарий [Миролюбов], 1911; Кат. НИАМЗ, с. 9) по воле самого святого перемещается в Новгород. Автор «Чуда св. Николая» принадлежал, надо думать, к клиру Никольского собора, так как правильно назвал имя князя-ктитора и дату основания храма, позаимствовав их, очевидно, из каких-то поминальных записей при соборе. В то же время он был явно лицом незначительным, поскольку не имел доступа к владычной летописи, иначе он вряд ли назвал бы Мстислава Владимировича Святославичем и отнес бы событие к периоду святительства епископа Никиты. Откуда же, в таком случае, этот анонимный автор (или оформленное им устное предание) черпал свои, пусть и анахронические, данные?
Сопоставим два «Чуда о Мстиславе»: условно говоря, «русское» — св. Николая и «немецкое» — св. Пантелеимона. Согласно обеим легендам, князь поражен смертельным недугом; и в том, и в другом случае ему в видении является святой; и в том, и в другом случае в событиях участвует княгиня: в «русской» легенде — бабка Мстислава, что заведомо неверно, в «немецкой» — его мать, что бесспорно. Тем самым сюжетное сходство налицо. Примем, далее, во внимание, что сам факт болезни и исцеления Мстислава Владимировича вне сомнения; что причина болезни у Руперта изложена правдоподобней, чем в очевидном клише новгородской легенды; что сказание об основании Николы Дворищенского ошибочно отодвигает заложение храма на годы епископства Никиты (ок. 1096—1108), т. е. на то время, каким следует датировать болезнь и выздоровление Мстислава, если исходить из данных Руперта (1097 г.); что, наконец, Руперт писал о чудесах св. Пантелеимона до основания новгородского Пантелеимонова монастыря и потому никакое потенциальное влияние возможного древнейшего сказания об основании Никольского собора на аналогичное сказание, связанное с основанием обители св. Пантелеимона, не могло отразиться в его рассказе. В результате напрашивается обратное предположение: источником или образцом для достаточно позднего «Никольского» сказания могло стать раннее «пантелеимоновское».
Эта гипотеза представляется тем более логичной, что она удачно объясняет некоторые ошибочные данные сказания об основании Николо-Дворищенского собора. Во-первых, становится понятным упоминание епископа Никиты; в «Новгородской Третьей летописи» эта ошибка, как мы помним, исправлена («при епископе Иоанне»: НЛ, с. 187-188, 213), поэтому здесь вряд ли уместно было бы видеть тенденциозное умолчание об одиозной фигуре епископа Иоанна Попьяна (1110—1130), которого в Новгороде «не поминали» (НПЛ, с. 473; Янин, 1978, с. 47-56). Во-вторых, именно в предполагаемой нами «пантелеимоновской» легенде княгиня должна была выступать в двоякой роли: матери чудесно исцеленного Мстислава и бабки князя — основателя монастыря, т. е. Изяслава Мстиславича. Не было бы ничего удивительного, если бы с течением времени в устном предании оба князя слились в один образ, причем популярный в Новгороде Мстислав заслонил бы никогда не княжившего здесь и потому малоизвестного Изяслава; так княгиня стала бабкой Мстислава (если наша гипотеза верна, то надо признать, что «Анна» было православным именем Гиды
