Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич
В более ранней работе мы предпочли вторую из полученных датировок, потому что «первая возможность предполагает слишком сжатую хронологию: 17-18-летний Мстислав должен был бы иметь уже двух или трех сыновей» (Назаренко, 1993а, с. 70). Это, конечно же, неточность, основанная на ошибочном, как уже отмечено выше, допущении, что Ростислав Мстиславич мог быть старше Изяслава; кроме того, расчетные «вилки» дат относятся только к событиям, описанным у Руперта, но никоим образом — ко времени рождения Изяслава-Пантелеимона Мстиславича. Мы вовсе не настаиваем на том, что Изяслав родился сразу после исцеления его отца, т. е. во второй половине 90-х гг. XI в., как понял нас В. А. Кучкин (1999, с. 66, 70), а всего лишь считаем естественным думать, что исцеление Мстислава произошло после рождения у него сына Всеволода, но до рождения Изяслава, которое, разумеется, могло случиться и значительное время спустя после драматического происшествия с Мстиславом Владимировичем. Мы готовы согласиться с хронологическими оценками, представленными В. А. Кучкиным (там же, с. 69-70), из которых вытекает, что старшие дети от первого брака Мстислава появились на свет не ранее второй половины 1090-х гг., а Изяслав, вероятно, — уже в первое десятилетие XII в. Они нисколько не противоречат нашим расчетам, а только заставляют ранней датировке женитьбы Мстислава на Христине 1091—началом 1095 г., т. е. периодом первого новгородского княжения старшего Мономашича, предпочесть более позднюю — 1096 г. (после вторичного вокняжения в Новгороде, но до женитьбы в том же 1096 г. Изяслава Владимировича, младшего брата Мстислава), а тем самым, признать верной и более позднюю хронологию чуда св. Пантелеимона.
В результате картина вырисовывается с максимальной определенностью. В 1097 г. у Мстислава родился первенец — Всеволод-Гавриил; в том же году произошел случай, описанный Рупертом; в 1098 г. выздоровевший новгородский князь отпустил счастливую мать в Святую Землю; во время путешествия Гида умерла, что неудивительно ввиду тягот дальнего странствия; в том же году об этом известили Владимира Мономаха, который, возможно, вскоре, на рубеже 1098—1099 гг., а скорее всего — после примерно годичного траура ближе к концу 1099 г. женился вторично на «Гюргевой матери». В отличие от В. А. Кучкина (1999, с. 65) мы не видим ничего невероятного в том, что паломничество Гиды приходилось на время первого крестового похода (1097—1099 гг.). Судя по тому образу, который очерчен Рупертом, первая супруга Мономаха была женщиной подчеркнуто религиозной (ср. сведения о ее возможном влиянии в этом отношении на своего старшего сына, собранные в интересном этюде Μ. Ф. Мурянова: 1972, с. 216-224) и весть о выступлении крестоносного войска, совершенно напротив, могла еще более вдохновить ее. Это было бы особенно понятно, если учесть давние связи Гиды с Фландрией, где она провела свое отрочество и где были похоронены ее мать и сестра, — той самой Фландрией, которая дала первому крестовому походу основную массу войска и его главного предводителя — Готфрида Бульонского, чей младший брат, иерусалимский король Балдуин I (1100—1118), спустя несколько лет после смерти Гиды столь доброжелательно принимал русского игумена Даниила (см. главу XIV).
* * *
Ни в новгородском летописании, ни в «Повести временных лет», ни в «Проложном житии» Мстислава Великого (Серебрянский, 1915, прилож., с. 48) события, о которых повествуется в «Слове о св. Пантелеимоне», никаких следов не оставили. Их отголосок обнаруживается в другом, совершенно неожиданном месте. Мы имеем в виду такой малоизученный новгородский памятник (его новгородское происхождение лишний раз подтверждает связь рассказанного в «Чуде св. Пантелеимона о Мстиславе-Харальде» именно с Новгородом), как предание об основании собора св. Николая на Ярославле дворище — Николы Дворищенского. Этот источник, насколько известно, дошел только в поздних списках. Древнейший из них, Вологодский, принадлежавший некогда Спасо-Прилуцкому монастырю и изданный Н. К. Никольским (1907, с. 58-61, №5), датирован издателем концом XVII—началом XVIII в.; его полное заглавие: «Чюдо иже во святых отца нашего Николаа, Мир Ликийских чудотворца и архиепископа, сотворившееся в Великом Новеграде. И что ради церковь святаго Николаа соборная, иже на торговой стране, на Ярославле дворище именуется. И что ради в той церкви местный образ Николая Чудотворца, круглая дска». Существовал еще один список, не отмеченный у Н. К. Никольского, хранившийся в самом Николо-Дворищенском соборе; его местонахождение в настоящее время нам не известно. В 1818 г. этот текст был издан отдельным листком для народного чтения (его воспроизведение см.: Русский паломник, 1892, №49, с. 781-782). Для этого популярного издания текст был явно поновлен и сокращен, хотя принадлежность обоих списков к одному и тому же изводу угадывается по характерным отличиям от позднейших вариантов. Сам памятник, несомненно, более ранний, судя по его достаточно архаичному языку, хотя относить его к домонгольскому времени (Никольский Н. К, 1906, с. 381, №32; Podskalsky, 1982, s. 132-133; Подскальски, 1996, с. 223-224) вряд ли возможно ввиду целого ряда исторических ляпсусов, о которых еще пойдет речь. Текстуально его влияние прослеживается в статье 6621 (1113) г. «Новгородской Третьей летописи», окончательная редакция которой относится к 1673 г.: «В лето 6621. Князь великий Мстислав Владимирович, внук великаго князя Владимира, нареченный во святом крещени[и] Георгий, заложил церковь каменну в Великом Новегороде святаго Николы Чюдотворца на княжи дворе. Того же лета образ Николы Чюдотворца Мирликийскаго приплыл ис Киева в Великий Новград, дcка круглая, и взяли на Липне, при епископе Иоанне; и тое икону устроиша в
