Патология нормальности - Эрих Зелигманн Фромм
Также я хотел бы указать на присущее современному социализму убеждение, что заря новой эпохи непременно должна разгореться уже в наше время. Вся социалистическая теория как бы втиснута в смирительную рубашку этого убеждения, дабы доказать, что новое социалистическое общество, новая эпоха человеческого развития достижима здесь и сейчас. По этой причине все эмпирические факты приходилось и приходится искажать ради подкрепления данного убеждения. Уверенность в торжестве социализма равно свойственна Марксу и Ленину; быть может, именно она, среди прочих факторов, увлекла русский коммунизм в направлении, совершенно противоположном европейскому социализму. А некоторые социалистические партии других стран призывают, как я выяснил, терпеть, пока все не изменится само собой; этот призыв подается как научное обоснование, что рано или поздно все переменится, надо лишь подождать.
Социализм оказался разделен надвое, исторические последствия его развития вылились в серьезные ошибки, а затем и в преступления; историческая праздность, если можно так выразиться, переродилась в пассивность и позволила нацистам в Германии победить. Пожалуй, тут можно говорить о мессианском парадоксе: следует одновременно быть терпеливым и нетерпеливым, следует понимать, что не нужно торопить приближение конца времен, однако нельзя и сидеть равнодушно в ожидании этого конца, предсказанного законами истории.
В старом еврейском анекдоте один раввин приставал к Мессии с вопросом, когда тот придет. Мессия ответил: «Завтра». Раввин приготовился и честно ждал, но Мессия не пришел; тогда раввин рассердился и пожаловался на Мессию пророку Илии, а пророк ему сказал: «Ты зря злишься, никто тебя не обманывал. Он обещал прийти, но не тогда, когда ты пожелаешь или будешь готов».
Этот парадокс исходно заключен в мессианской идее, которая призывает ждать, но не бездельничать, не торопить конец времен, но и не впадать в долготерпение сродни равнодушию. С социализмом случилось так, что в нем эти два полюса мессианского парадокса оказались разделены. С одной стороны, налицо нетерпение, переросшее в преступления; с другой стороны, терпение тоже сделалось преступным, пусть и в меньшей степени.
б) Что можно сделать?
Я постараюсь коротко обозначить далее наши возможные шаги в нужном направлении.
Прежде всего, думаю, нам необходимо преодолеть разочарование в собственных силах, ту утрату веры, которая характерна для прогрессистских движений последнего десятилетия. Вряд ли сенатор Маккарти[16] является той фигурой, которой суждено разрушить все надежды на улучшение человеческой участи, все те надежды, каковые человечество питало на протяжении нескольких тысяч лет. Сегодня нас преследует обеспокоенность, которая мне кажется не слишком реалистичной; отчасти она вызывается именно утратой веры, этим длительным разочарованием тех, кто искренне полагал, будто лучшее будущее ждет, что называется, за ближайшим углом. Перефразируя Спинозу, скажу так: будь этой цели так легко достичь, мы достигли бы ее давным-давно; очевидно, что поступательное развитие человечества идет медленно. При этом, на мой взгляд, нет оснований полагать, что эпоха, в которой мы живем, является эпохой упадка, что развитие человечества обратилось вспять.
Мы живем в эпоху, когда в человеческую жизнь постоянно вторгается нечто новое. Такого никак нельзя сказать обо всех без исключения исторических эпохах. Мы добились значительных успехов в развитии мышления, наш прогресс можно сравнить с великим торжеством мысли в Древней Греции за пятьсот лет до рождения Христа и с великим началом Нового времени; разумеется, эти достижения ни в коем случае не могут считаться признаками упадка. Сегодня мы в состоянии вообразить исполнение одного из древнейших мечтаний человечества – мечты о таком возрастании богатства, когда все материальные потребности окажутся удовлетворены. Еще мы в состоянии вообразить, что всего несколько поколений спустя материальная нужда полностью исчезнет. Издавна эта мечта была грезой, идеалом, дарившим надежду, а сегодня она начинает воплощаться в реальность.
Также многое указывает на то, что в Соединенных Штатах Америки и во многих других странах растет осознание наших потерь: желая создавать машины, мы потеряли что-то важное, что-то такое, что нам остро хочется вернуть. Я считаю, что такого рода «прогрессивная реакция» налицо, что она постоянно усиливается. Поэтому не вижу оснований пессимистически взирать на будущее человечества. Кроме того, оценивать историю по средней продолжительности человеческой жизни – это действительно эгоцентрическая, необъективная точка зрения. Несколько сотен лет – это в исторической перспективе совсем немного. Вероятно, мы сейчас находимся в той точке, которую со временем назовут концом Средневековья; минувшие четыреста лет запомнятся именно так.
Необходимо попытаться осознать, где конкретно мы сбились с пути, где наше общество в своем поступательном, прогрессивном развитии породило те последствия, которые нужно изменить, если мы хотим наслаждаться плодами этого прогрессивного развития.
Требуется изменить основные условия текущей социально-политической ситуации. Мне кажется, что вот о чем должен помышлять социализм, а вовсе не об обобществлении средств производства. Нужно обобществить условия труда, функции работника, при которых отдельный человек способен стать активным участником труда, при которых труд вновь сделается достойным и значимым выражением жизненной силы человека. Нужно изучить, каковы необходимые социальные изменения и средства для достижения этой цели, и мне кажется, что вот настоящая задача социализма. Параллельно происходят изменения нашей политической структуры в направлении дальнейшей демократизации: демократия должна стать конкретной. Сегодня мы столкнулись с тем, что отдельный гражданин фактически лишен возможности влиять на происходящее. Мы мало знаем, нас никто не спрашивает, принимаются решения, которые должны приниматься в рамках сложившейся системы, но вопрос в том, можно ли организовать деятельность общества и государства таким образом, чтобы людьми не манипулировали, словно автоматами, чтобы индивидуумы получили наконец реальную возможность участвовать в принятии решений.
Частично все сказанное выше заставляет задуматься, а совместима ли вообще наша индустриальная система производства с индивидуальностью? Можно ли поддерживать массовое производство с высокоцентрализованными крупными предприятиями и одновременно поощрять индивидуализм, развивать индивидуальную ответственность и индивидуальное участие?
Нелепо утверждать, что мы однажды отвергнем достижения индустриальной эпохи. Этого не будет, ведь совершенно очевидно, что польза освобождения человека от бремени физического труда, дабы он жил полноценно и перестал страдать, столь велика, что человечество даже не подумает отказаться от достижений последних четырехсот лет. Быть может, действительно будет трудно совместить индустриальную систему с социальной системой демократии и индивидуализма, но позвольте спросить – разве это будет труднее, чем создать атомную бомбу?
