Патология нормальности - Эрих Зелигманн Фромм

признанных интеллектуалов. Поистине удивительно; вот лишнее подтверждение тому, что самой нашей потребности во что-либо верить, пусть даже вера абсурдна и отвергает здравый смысл, пусть она лишь внушает некую иррациональную надежду на что-то, достаточно, чтобы привлечь внимание и интерес десятков тысяч людей. Уверен, что в США, если поискать, отыщется множество других подобных движений, выполняющих ту же функцию. Можно сказать, что в определенном смысле и увлечение психоанализом, не столь иррациональное, как культ «Дианетики», тоже отмечено рядом признаков очередной новой религии – в теорию Фрейда ведь можно просто верить, и фрейдовская догматика изрядно облегчает такую веру.

Мне кажется, что отчасти религиозная пустота объясняется отсутствием драматического элемента, отсутствием ритуала в нашей современной культуре. Жизнь вообще развивается от полюса к полюсу – от полюса рутины к полюсу драмы, или обостренного драматического переживания, которое прорывается сквозь рутину. Последняя, смею думать, играет и должна играть немалую роль в нашей жизни, поскольку она, если угодно, обеспечивает нам способность есть, пить и трудиться. Без рутины в нашей жизни мы бы взорвались от возможного избытка чувств, словно воспарили бы в небеса в обилии внутреннего опыта, но на социальном уровне все попросту бы развалилось, ибо никакое организованное общество не в состоянии сложиться в таких условиях.

Вообще рутина и житейские, повседневные дела крайне необходимы: мы должны печься о мелочах, которые как будто не важны, но на самом деле очень важны для индивидуального и группового выживания. При этом рутина чрезвычайно опасна для человека, потому что она, коренясь в нашей органической, животной природе, в потребности есть и пить, склонна теснить, парализовывать и в конце концов губить нашу духовную составляющую, эту важнейшую сторону человеческой жизни, нашу, если хотите, душу, наш опыт постижения любви, мысли и красоты. В каждом индивидууме и, не преувеличивая, в каждой культуре ведется борьба и тлеет конфликт между той частью жизни и культуры, которая воплощается в рутине, и той частью, которая затрагивает основополагающий человеческий опыт.

В большинстве культур последний так или иначе усваивается, причем наиболее удачно это происходит в драматических формах. Я употребляю слово «драматический», имея в виду древнегреческую драму. Эта драма принципиально отличалась от сегодняшнего зрелища, на которое мы покупаем билет как потребители и признаем постановку достойной, если о ней написали в «Нью-Йорк таймс»; этого нам вполне довольно. Подлинная древнегреческая драма была ритуалом – религиозным ритуалом, в котором основные человеческие переживания представлялись в драматической форме, и данная драматическая форма на какой-то миг сокрушала рутину. Участники драмы не были потребителями или зрителями, они погружались в ритуал, который затрагивал в них нечто важное, самое главное в жизни, так что драма оказывала, как говорится, катарсическое, очищающее действие. Она очищала людей и что-то в них пробуждала. Участвуя в драматическом действе, человек заново соприкасался с глубочайшей сутью себя самого и человечества в целом. Участвуя в драме, он снова и снова прорывался сквозь напластования рутины.

Сказанное справедливо и для католической религии, ибо католический ритуал драматичен. Я говорю сейчас не о конкретном содержании, а о формальной стороне индивидуальной и общественной жизни: участвуя в ритуале, ты соприкасаешься с собственной сутью, а благодаря драматическому представлению Воскресения Христова, Рождества, распятия, самого Бога, Богоматери и всего остального через красоту литургии и песнопений ты способен пережить глубинное чувство, познать нечто такое, что, как и в древнегреческой драме, прорывает слои рутины и внутренней лени.

Позвольте привести пример из моего недавнего опыта. Возьмем бой быков. В том виде, в каком его практикуют в испаноязычных странах Центральной Америки, он не является забавой; уподобить его развлечению – все равно что сравнивать древнегреческую драму с современными постановками и нынешними пьесами. Бой быков – это ритуал крайне специфического содержания, он символизирует схватку между грубой материей и духом, интеллектом и изяществом. Эти два начала враждебны друг другу, их олицетворяют бык и тореадор. Обыкновенно бой заканчивается поражением и гибелью быка, и ритуал раскрывает нам ярчайшее переживание гибели грубой материи и торжества человека. Этот ритуал приближает нас к фундаментальным нашим переживаниям, которые, думаю, для большинства американцев не слишком-то приятны. Недаром они в своей массе называют бой быков жестоким зрелищем. По-моему, дело не в жестокости: просто американцы не привыкли так близко наблюдать жизнь и смерть, а потому ищут себе какие-то мнимые оправдания.

Найдется ли в нашей культуре место драме и ритуалу? Способна ли наша культура наделить нас подобным опытом, действительно значимым для большинства великих культур? Единственный ритуал, которым мы располагаем сегодня, – это ритуал состязания между двумя мужчинами или между двумя группами мужчин; вот чем объясняется ритуальный интерес к бейсболу, футболу и президентским выборам. Но одного интереса мало. Со стороны мы видим, как двое мужчин соперничают, и нам интересно, однако этот отстраненный интерес никоим образом не может сравниться с глубинным содержанием боя быков, который отражает простой и грубый жизненный факт – двое дерутся, но лишь одному суждено победить. Казалось бы, что такого? Спорт, безусловно, обладает определенной значимостью, но он, конечно, второстепенен по сравнению с великими проблемами человеческого существования, которые выражались в ритуалах всех великих культур. Увы, это все, что у нас есть.

Нужно больше, намного больше, и нацисты со сталинистами это чувствуют. Они вводят новые ритуалы. Несомненно, своим успехом эти системы частично обязаны способности удовлетворять человеческую тягу к драматизму. А пригодна ли к тому наша современная культура?

Если случится автомобильная авария, вокруг немедленно соберутся два или три десятка зевак, будут стоять и смотреть. Почему так? Вроде бы в этом нет никакого смысла, но, думаю, для них такое зрелище – едва ли не единственный шанс соприкоснуться со смертью, с чем-то драматическим. Это слабейшая из возможных форма драматизма, но она точно существует. Припоминаю случай, когда женщину убили в своем доме, где-то в пригороде. Две недели спустя сотни людей отправились на своих машинах в тот пригород, чтобы увидеть тот дом. В их выдвижении туда было не больше смысла, чем в праздном любопытстве по поводу автомобильной аварии. Никто не рвался помогать, но и глупцами этих людей не назовешь. Перед нами тривиальная форма соприкосновения с драмой, с ритуалом более развитой культуры, некое подобие, если угодно, катарсического эффекта.

Да, ясно, что пожар, автомобильная авария или посещение места убийства не приносят зевакам подлинного катарсиса, однако побуждение присутствовать рядом почти непреодолимо, ведь это последняя возможность соприкоснуться с чем-то по-настоящему драматическим в жизни в культуре, едва ли не целиком приверженной рутине, а не драматизму. Закрадывается даже подозрение, что детективные истории, которые сам я