Патология нормальности - Эрих Зелигманн Фромм
Мы жаждем любого соприкосновения с реалиями жизни, ибо нашу повседневную действительность составляют артефакты. Это всевозможные условности, автомобили и прочее, а мы жаждем прикоснуться к тому, что в большинстве культур предусматривалось религией (или каким-то ее вариантом), тогда как у нас самих почти не осталось чего-то этакого.
Далее я хотел бы обсудить ряд основных понятий, которые, по моему мнению, следует разъяснить, чтобы мы смогли оценить состояние умов в современном обществе, а затем перейду к обсуждению важнейших проблем душевного здоровья в нашей культуре – по крайней мере, какими я их вижу.
б) О понятии труда
Позвольте начать с обсуждения понятия труда; я попытаюсь очень сжато обрисовать некоторые особенности, которые, как представляется, важно учитывать. Стоит, быть может, заявить, что труд – великий освободитель человека, что человеческая история, подлинная человеческая история, начинается с труда. В тот миг, когда он приступает к труду, человек отрывается от первобытного единения с природой, а в процессе отъединения от природы, в процессе превращения в того, кто меняет природу, меняет и себя. Он становится творцом, а не частью природы. Человек развивает способности разума и искусства. У него развивается способность властвовать над природой, и тем самым он обособляется как личность.
Несомненно, развитие человека основано на труде и в значительной степени сопровождается развитием человеческих способностей. В этом смысле можно говорить о труде как об освободителе человека, как о важнейшем факторе развития человека. Мы можем еще добавить, что способ труда представляет собой один из важнейших факторов развития личности. На мой взгляд, в средневековом обществе эта функция труда как освобождающей, раскрепощающей, развивающей силы обрела высшее выражение. Да и в другие периоды человеческой истории, не только в Средневековье, тоже происходило нечто подобное.
Мы видим, что ремесленник становится продуктивным и самостоятельным творцом, что он наслаждается процессом, делая красивые вещи. Сегодня о таком наслаждении почти забыли, мы в этом отношении существенно отстаем и от Средневековья, и от многих прочих культур, даже от тех, которые принято именовать «примитивными». Все дело в том, что однажды случилось очень любопытное событие – уже в Новое время, в североевропейских протестантских странах. Удовольствие от труда внезапно превратилось в обязанность. Труд сделался чем-то абстрактным, сделался долгом и средством достижения цели, в кальвинизме и в протестантизме в целом его стали трактовать как средство спасения. Он превратился в религиозное действо и на этом пути утратил свою конкретику. Никто больше не помышлял об удовольствии от изготовления красивого стула, ювелирного украшения или чего-то еще; труд стал знаком того, что человек добился успеха, осенен Божьей благодатью и входит в число избранных. Можно сказать, что труд из способа удовлетворения, способа получения удовольствия превратился в работу как навязчивую идею, как обязанность, как нечто такое, что само по себе мучительно, подобно всякой обсессивной деятельности, однако выполняет крайне важную функцию – поддерживать душевное равновесие, поскольку люди перестали чувствовать себя в безопасности вне области труда.
Эта функция труда очевидно наблюдается у среднего класса, у предпринимателей, у тех, кто владеет грузовиком или фабрикой, но не нужно искать ее у человека восемнадцатого и девятнадцатого столетий, вынужденного продавать свой труд и не выполнявшего никакой работы, значимой с точки зрения индивидуальной инициативы. Пролетарий, работавший по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки в восемнадцатом и девятнадцатом веках, и ребенок, работавший десять часов на фабрике, не ощущали непреодолимого влечения к труду. Они не имели моральных преимуществ веры, не служили Богу, работая как одержимые. Им приходилось трудиться, чтобы избежать голодной смерти, а иных побуждений у них и не было.
Итак, современная эпоха одарила нас двумя представлениями о труде и двумя трудовыми реальностями – есть обсессивный труд, наделяемый тем или иным религиозным значением в протестантской (кальвинистской) системе координат, и есть, конечно же, принудительный труд, к которому обстоятельства жизни принуждают беднейшие слои населения. Труд являлся единственным способом не умереть от голода, а жизненные условия были таковы, что экономическое давление на протяжении девятнадцатого столетия скорее росло, чем уменьшалось.
В двадцатом веке понятие труда получило новое развитие, поскольку труд во многом утратил свое протестантско-кальвинистское свойство долга, преобладавшее в девятнадцатом столетии. Мы уже не настолько обременены принуждением к работе, как наши бабушки и дедушки, а еще появилось кое-что новое. Мы сегодня трудимся во благо машины-идола. Машина, которой поклоняются, есть машина, которая работает, и сегодня мы очарованы иным представлением о труде, отличном от средневекового понятия труда, от протестантского понятия труда и даже от понятия о прибыли, столь важного для девятнадцатого века. В наши дни восхищает рост производительности машин. Производство само по себе – одна из величайших фантазий, которым мы поклоняемся. Цель нынешней жизни – наблюдать, как развивается мир вокруг, уже не органический мир, не цветы с деревьями, а все более и более крупные машины, все более качественные и быстрые автомобили.
Таково одно направление развития труда: осмысленное осуществление человеческих целей, труд как одержимость и обязанность, труд ради прибыли и, можно сказать, как акт поклонения алтарю машин, обладающий самоценностью и собственным смыслом.
А как развивалось другое направление – как воспринимал труд работник? В начале девятнадцатого столетия труд для работника был рабством, принудительным трудом, но прямо на наших глазах положение рабочего класса коренным образом изменилось, и в результате сегодня имеется восьмичасовой рабочий день, а то и более короткий. Труд полностью утратил свой принудительный характер, перестал быть изнурительным, но кое-что, конечно, так и не изменилось: для работника труд не сделался ни приятным, ни осмысленным, хотя в последние годы предпринимается множество попыток хотя бы выяснить, способен ли труд на производстве стать более осмысленным. Я вернусь к этому позже.
Социальная структура такой страны, как Соединенные Штаты Америки, сильно изменилась; число трудоустроенных, тех, кто работает так или иначе, кто получает заработную плату, чрезвычайно выросло. Сегодня мы отмечаем среди людей мечту о полной бездеятельности; идеальным видится такое положение дел, при котором вовсе не придется работать. Возьмите рекламу компаний по страхованию жизни: некая загадочная супружеская пара путешествует на двести долларов в месяц и радуется тому, что им больше не нужно работать. Самая привлекательная мечта – грезы о том, что однажды человек сможет предаться безделью. Потому-то
