Истории о «ненужных» открытиях - Виктор Давыдович Пекелис

лежали мертвыми, две умерли у них на глазах, а третья к ночи; остальные 25 были живы и здоровы. Скептицизм врагов, опасения друзей уступили место безграничному взрыву восторга. И действительно, с тех пор, как свет стоит, конечно, не было видано ничего подобного. Представим себе, что когда-нибудь в темные века, предшествовавшие этой заре, которая занялась над обновленным человечеством в XVI веке, какой-нибудь человек в одежде мага или кудесника объявил, что простым прикосновением к живому существу он может, по желанию, или спасти его, или обречь на мучительную смерть, а ведь на то, чтобы скрыть в рукаве небольшой шприц, потребовалось бы немного ловкости, и можно легко понять, какое впечатление произвело бы это чудо на окружающих. Но современный маг не спрятал своего шприца в широких складках своей одежды, и разочарованные охотники до чудесного, поговорив несколько дней об этом действительном чуде XIX века, вернулись к столоверчению, вызыванию духов и знахарству».

Эксперимент Пастера с публичной вакцинацией скота против сибирской язвы был, по мнению современных ученых, невероятной смелостью. Приготовлявшаяся тогда вакцина, как доказал Кох, была очень грязной. То, что среди вакцинированных животных никто не погиб, почти чудо. Но на сколько лет была остановлена медицина, если бы чуда не произошло или бы у Пастера не хватило смелости!

Но смелости у Пастера было достаточно, и эксперимент блистательно был завершен. Казалось бы, хватит. Хватит оспаривать и достижения Пастера, и его безукоризненные опыты. Но даже после опытов, организованных Россиньолем, даже после победы в конфликте с Кохом, даже поело открытия вакцин против куриной холеры и других болезней находились люди, которые, правда, не отрицали совсем, но ограничивали – и как ограничивали! – область применения пастеровских открытий.

В Академии медицины Пастеру приходилось слышать и такое:

«…Медицина является самостоятельной наукой, и открытие материальных элементов инфекционных заболеваний не проливает никакого «яркого света», как принято говорить, на патологическую анатомию, на эволюцию, в а лечение и особенно на профилактику заразных болезней. Эти достопримечательности естествознания, несомненно, интересны, но не имеют никакого значения для медицины. («Достопримечательности естествознания, ненужно для практики. И только?» – сокрушенно качал головой Пастер. Неужели так трудно понять смысл его работ?!) Они совершенно не стоят затрачиваемого на них времени, ни поднявшегося вокруг них шума. Что изменилось в медицине оттого, что стало одним микробом больше? («Все изменилось! – сердито насупил брови Пастер. – Это может не заметить лишь слепой или невежда! Нет, вы только послушайте, что говорит докладчик!») Извинением для господина Пастера может служить то, что он, химик, вдохновляемый стремлением принести пользу («Опять… Как не надоело…»), пожелал внести реформы в медицину, которой он совершенно чужд… Сражение должно быть дано генеральное всему этому новому, что чуждо медицине и отвлекает медиков от занятия их святым делом…»

Да, выступление зачеркивало все, что сделал Пастер, чтобы победить болезни.

Лаборатория пришла в уныние. Столько трудов, столько пользы в их трудах, пользы неоценимой, бесспорной…

Но истина, глашатаем которой был Луи Пастер, заставила замолчать противников! Правдой своих экспериментов ученый сломил недоверие врачей, большинство на них начало работать по его методу. Противников стало меньше.

Пришло и официальное признание. В декабре 1881 года Пастер был избран во Французскую академию.

Подводя итоги своих трудов, Пастер мог признать, что сделано им много. Но он понимал – несделанного больше, чем сделанного.

Прививки, вызываемый ими иммунитет, таинственная невосприимчивость привитого организма к болезни – вот о чем думал состарившийся ученый, но пока продолжал работать над вакцинами.

Пастер искал вакцину против бешенства – болезни, испокон веку считавшейся неизлечимой.

Пастер и его незаменимые помощники Ру и Шамберлен трубочкой высасывали из пасти бешеных собак ядовитую слюну, чтобы досконально исследовать ее под микроскопом, а затем впрыснуть ее несчастным, обреченным на верную смерть морским свинкам и кроликам.

Но, увы, яд, сам убивающий яд, они никак не могли отыскать; исследователи видели только результат его ужасной работы: страшные мучения, конвульсии, паралич…

Паралич? Но паралич всегда связан с изменениями в тканях мозга. Не потому ли яд невозможно обнаружить, что он «прячется» в труднодоступном месте – головном и спинном мозгу? Так, может быть, ввести яд прямо в мозг собаки?

Попробовали. Ввели в мозг здоровой собаки немного растертого мозгового вещества, только что взятого у пса, умершего от бешенства. Через две недели прививка сделала свое страшное дело: собака заболела и умерла.

Пастер был прав: при бешенстве поражался мозг.

Но это еще ничего не говорило о возможности борьбы с болезнью. Вопрос о противоядий бешенству оставался нерешенным. Ни один из мучительных опытов не давал ослабленных микробов бешенства.

Может быть, его и вовсе не существует, способа ослаблять микробы бешенства? Но если подобная мысль и смущала кого-либо из сотрудников лаборатории, то только не прославленного ученого.

Сколько опытов было проделано, сколько людей не выдержало экспериментальной проверки, прежде чем был найден способ ослаблять действие микроба. Для этого вырезали кусочек спинного мозга кролика и высушивали его в стеклянной колбе, начиная отсчет от четырнадцати дней. Следующий кусочек сушили па день меньше, следующие еще на день меньше и т. д.

А потом собаке впрыскивали яд, сначала ослабленный четырнадцатидневным высушиванием, затем тринадцатидневным, двенадцатидневным и т. д., пока не доходили до однодневного, несомненно убивающего предварительно но подготовленную прививками собаку. И стали ждать.

Нечего и говорить, как лаборатория жила эти дни: она ждала. Ждала победы или поражения. Все знали – третьего исхода не могло быть.

Пришла победа. Ни одно из привитых животных по истечении срока не заболело бешенством. Но победа принесла новую проблему. Разве возможно сделать прививки против бешенства всем собакам Франции, Европы, всего мира?! Какая безнадежная идея!…

А если прививать яд людям?

«Однако что за непрактичная, бессмысленная мысль! – сокрушался Пастер. – Разве найдется человек, добровольно прививающий себе бешенство, с тем, чтобы вдруг им не заболеть, когда он и без прививки, скорее всего, не заболеет… Надо попытаться использовать скрытый, инкубационный период болезни в борьбе с ней. Те четырнадцать дней, в течение которых яд попадает в мозг.

Надо попытаться спасти уже укушенного человека! За те четырнадцать дней пути невидимого микроба бешенства в организме надо выставить «защитный кордон», ввести вакцину, опережающую болезнь, ввести вакцину по этапам: очень слабую, слабую, более сильную и, наконец, сильную. Этапность подготовит организм к борьбе, затормозит смертоносный удар микробов бешенства».

Опять начались опыты. Опять завыли ужасающими голосами собаки, опять пошли на верную гибель многотерпеливые кролики и морские свинки, получавшие вакцину.

И наконец Пастер решился. К здоровым собакам пустили бешеных. Это была страшная картина,