Путешествие в одиночестве - Тасос Афанасиадис

Может быть, личность его ковалась благодаря внутренней дисциплине и сопротивлению соблазнительному видению жизни? Был ли он свободен? Был ли он волен над самим собой? Но разве кому-то удалось распределить мгновение, дав ему столь мудрый порядок, чтобы тратить только половину его, сохраняя другую половину напоследок?

Тяжело и торжественно в этот безлюдный час прокатилась карета князя Меттерниха. Он очень хорошо знал ее по первой паре венгерских лошадей с белыми пятнами на ушах. Карета была большая, длинная, с многогранными зелеными фонарями, несколько старомодная. У этой кареты была своя история: когда-то князь Кауниц, отец Элеоноры, садился в нее и часами напролет ездил холодными декабрьскими ночами, отыскивая способного начальника для австрийской полиции…

Он стоял в полумраке и наблюдал за каретой, которая покачивалась под тяжестью повелителя Вены, направлявшегося к мосту Терезии на вечернюю прогулку. Там, среди аллей, он давал свободу мыслям и душе. Но непременно во мраке, чтобы чужие глаза не смогли увидеть их образа и глубины. Непременно во мраке…

Внезапно, взгляд его, блуждавший в неясном сумраке дороги, заметил блеснувшую, словно молния, гладкую собачью шерсть. Собака промчалась среди лошадей, путаясь у них под ногами, словно пытаясь отделить землю от камня, один шаг от другого, заглатывая пастью весь свет и все тени на дороге, чтобы помешать гордому бегу лошадей. А те задержались на миг, сбившись с линии своего бега, растерянно посмотрели вперед на своего коварного врага, посмотрели по сторонам, испуганно вскинулись на дыбы, но затем опять обрели соразмеренный ритм. Карета на мгновение утратила свой важный вид, словно увлекаемая сильной волной. Князь высунул голову наружу, пытаясь сохранить свое драгоценное спокойствие. И вот карета снова обрела уверенность и снова продолжила свой путь, а повелитель Вены не успел даже найти объяснения этому варварскому нападению…

Совершенно бледный, Иоанн подошел к собаке и попросил полицейского отнести ее на край дороги и вызвать карету.

Они посмотрели друг на друга в полумраке.

– Для собаки?

Быстрая черная собака. И откуда только она выскочила в такой час?

Не мог бы он вызвать карету?

– И откуда только она выскочила?..

Лежа у корней липы, собака тихо поскуливала, уже не протестуя, а только тихо жалуясь… Она нисколько не удивилась тому, что случилось, поскольку это должно было случиться… Это была черная левретка с пятнистыми ушами, с глазами оливкового цвета, в которых светились инстинкт и страдание. Видно было, что она привыкла к ласке нежных рук, что она, возможно, скрашивала одиночество, которое тщетно пытались смягчить человеческие слова. Собака подняла изувеченную лапу, уткнулась мордой себе в бедра и выла, выла, как можно тише…

Иоанн велел кучеру очень осторожно уложить собаку в карету и сел рядом. Они двинулись. Он тихо, как-то стыдливо протянул руку и стал гладить блестящую шерсть, через которую передавалась его телу дрожь, охватившая все тело животного. Это тоже была душа, совсем недавно претерпевшая страшные мучения. С чего начался и чем кончится этот день? Он думал о доле бездушного создания, о доле животного… Где начинается жертвенность, создающая героя?

В гостинице он велел бережно ухаживать за раненным животным, а сам отправился в свою комнату. Он чувствовал страшную усталость. Безразличие ко всему. Ко всему ли, Роксана?

Даже сон его был таким мучительным…

– Вас немедленно проведут. Его Светлость, отдал распоряжение.

Болезненного вида семинарист с удивительными зелено-голубыми, уже утомленными глазами провел его по серым, утопающим в коврах коридорам, погруженным в тишину, которая поглощала смех и радость непосредственности, чтобы казаться торжественной и мучительной. Тем не менее, комната была великолепным убежищем. Чувствовался утонченный, изощренный вкус человека, который здесь, внутри жил только для себя, думал только о себе, почитал только собственную судьбу…

В глубине необычайно длинного зала, в полумраке, укутывавшем все подробности, лежал на диване, покрытом коричневым армянским ковром все еще угрюмый Клемент-Лотарь, князь Меттерних. В руках у него была книга в золотом переплете. На открытый лоб ниспадало несколько седых, кудрявых локонов. Как необъятен этот розовый лоб, когда его морщат изогнутые темные брови, поднимающиеся с нервным изяществом и оканчивающиеся над парой совершенно чистых голубых глаз, постоянно готовых извергнуть яд. Свежая детская кожа. Оттопыренные, благорасположенные уши. Верхняя губа кажется выступившей розовой каплей, которая загустела, став плотью. Всюду на этом лице разлита женственность, созданная, чтобы мудрствовать о всевозможных блестящих истинах, вынюхивать все и презирать…

При виде гостя Меттерних поднялся. Все существо его сияло улыбкой. Дуги его бровей выпрямились. Выпрямились, став двумя черными прямыми, как бы исполненными честности линиями. Он протянул маленькую, почти хрупкую руку, которая, тем не менее, держала цепко, словно обещая невозможное:

– О, дорогой мой Каподистрия… Наконец-то, вы, русские… Ах, простите, я хотел сказать, вы, греки, появляетесь всегда в самый подходящий момент. Вам нет дела ни до чего, кроме внешнего вида. Он-то вас и очаровывает. Глубина вас совершенно не волнует. Может быть, потому что вы не испытали горя? Вы явились в ту самую минуту, когда я читал вашего Гомера.

Он радушно предложил гостю место рядом:

– Знаете, каждый из нас в тяжкие минуты прибегает к различным уловкам, чтобы собраться с силами. Мой дорогой друг Талейран в мрачные часы предается сну, я же напротив – устремляюсь к учению. Сегодня я читал ту превосходную рапсодию, в которой ваш Гомер описывает прощание Гектора с Андромахой. Как жаль, что, пребывая среди людей, мы отрекаемся от своей Андромахи, которую одни называют женщиной, другие – совестью, третьи – логикой… Что же это значит?.. Полагаю, что вы презрели глубину, будучи уверены, что она отражается на поверхности. Кто из вас сказал: «Каков образ, такова и душа»? Так и под Илионом: очарованные великолепием Троянского коня, вы совершенно презрели его конструкцию…

В углу, на консоли красовалась сохраненная в чучеле аристократичность павлина. Птица насмешливо поглядывала на людей, столь снисходительно беседовавших о делах богов – о событиях, произошедших по воле судьбы.

Князь Меттерних вяло протянул руку и поиграл золотой пряжкой, поддерживавшей его шелковый чулок. И тогда усмешка, исходившая из его глаз цвета гиацинта, разлилась по всей комнате, взволновав царившую в ней атмосферу спокойствия. Все вокруг было бедно своей сущностью, а мысли бедны смыслом, все устремлялось в ритме похорон к сфере суетного… О, как невыносима эта усмешка, вызывающая гнев богов!

Он вдруг выпрямился с необыкновенным изяществом и взял Иоанна за руку.

– Все мы здесь находимся под стенами нового Илиона, любезный граф. Каждый из нас преподносит Троянского коня в дар