Путешествие в одиночестве - Тасос Афанасиадис
Филиппидис снова засуетился:
– Слова эти прекрасны, ваша светлость, – стать достойными свободы. Однако нужно помочь грекам, чтобы они добились ее сами, ибо такова их судьба. Мы должны поднять их. Но чтобы поднять их, нужно находиться рядом с ними. Спуститься к ним. Приблизиться к ним как друзья и с открытым сердцем. Заговорить с ними на их языке…
Газис чуть поправил на груди распятие и выразительно посмотрел на своего непримиримого друга и земляка.
– На языке «Астрономии» Лаланда[16], Даниил? – с незлобивой иронией спросил он, посмотрев вокруг.
Дьячок замер. Остальные, увидав добродушную усмешку на губах Иоанна, сочли спор неуместным.
Тем не менее, пылкий математик не утерпел:
– Нет, любезный Анфимос, на языке «Грамматики простого греческого языка» Дарвариса. Тебе это не по вкусу? Да, я это понимаю. Тебе нравится «Ксенократа и Галена “О корме водоживущих”»…[17]
Александридис попытался было примирить противников, но Иоанн опередил его, поставив все на свое место одной улыбкой, которая сдерживала возражения и вызывала только симпатию:
– Это – дела вашей внутренней политики. Все это – «ваши дела».
Он немного помолчал и продолжил:
– Его Величество соблаговолил принять мое предложение – усилить общество «Друзей Муз» «Общество любителей Муз» было основано в Афинах в 1813 году с целью «увидеть возвращение наук в Ликей и древнюю Академию». А. Газис стал членом «Общества» 14 октября 1814 года., чтобы помочь пылким юношам, которые жаждут знаний, а также школам в Афинах и на Пелионе. Короче говоря, обеспечить будущее Греции…
Тогда Александридис прочел последнее письмо Мармаротуриса из Афин. В нем говорилось, что их Общество испытывает сильное противодействие со стороны турецких властей, а также Английской Археологической Школы, которая подозревает его в приверженности России… Однако, несмотря на это, в Общество вступило два влиятельных члена – Иоанн Татликарос и Георгий Софианос, люди с достатком и известные патриоты. Зосимады прислали еще сто экземпляров «Басен Эзопа» Кораиса.
Все обеспокоено, посмотрели на Филиппидиса: зная о его неприязни к трудам Кораиса, опасались, как бы он не вспылил и не повел себя опрометчиво. Но тот решил не вступать в полемику по столь ничтожным вопросам. Тогда Анфимос сообщил, что общины его родных мест, Волос и Мелии, собрали достаточно средств для покупки «Грамматики простого греческого языка» Дарвариса, а Филиппидис сообщил, что агентство Рафтаниса располагает пятьюстами экземпляров в упаковке и готовых к отправке в качестве дара господина Петра Дарвариса, брата Димитракиса, который только что возвратился из Финляндии и в тот вечер должен был принести присягу «Любителям Муз». Петр был высоким и немногословным мужчиной, с черными, как смоль, и очень густыми для его пятидесяти лет волосами, с великолепными зубами и небольшими голубоватыми глазами, в которых угасала всякая страсть. Он сделал легкое движение рукой и удержал в ней руку своего брата.
Воцарилось молчание, и Иоанн сообщил, что Его Императорское Величество соблаговолил записаться в каталог в качестве первого вкладчика, внеся двести голландских дукатов, а императрица внесла сто. Есть надежда, что от поддержки не откажутся и все прочие находящиеся здесь его высокопоставленные друзья. Да и как тут отказаться? Разве можно сомневаться, что все высокопоставленные участники Конгресса пожертвуют чем угодно, чтобы игнорировать Восток. Они готовы поверить чему угодно, даже самому диковинному о Востоке, готовы даже платить, лишь бы на повестку дня не выносились вопросы, не связанные с европейскими делами, вопросы, которые, в конце концов, совершенно «не созрели для какого-либо решения». Они вспоминали о Востоке с такой нежностью! Здесь не было нужды, ни в каких меморандумах. Разве мог князь Меттерних забыть о Ликее, древней Академии и о золотых сандалиях Горгия, который первым проклял «Слово», провозгласив его властелином человека?
Все поднялись и поблагодарили Его Императорское Величество. Какие еще доводы нужны, чтобы убедить их? Они решили установить контакт с эфорами в Мелиях и Афинах для внесения вкладов.
Анфимос Газис поднялся вместе с дьячком. Все последовали его примеру. Он положил Евангелие в золотом переплете перед Петром Дарварисом и медленно и торжественно поднял крест, чтобы привести его к присяге. «Да удостоится он узреть возвращение духовности в ее естественную колыбель – в Академию и Ликей!» Иоанн первым пожал ему руку. Жена Коммитаса разлила гостям розовый ликер из Алмироса, и все почувствовали необычайную теплоту и добродушие друг к другу… Его спросили о Николопулосе, но Иоанн ответил, что не виделся с ним уже несколько дней. А с кем он успел повидаться в последнее время?.. Василиу снова спешно уехал в Мюнхен, где его приемный отец неожиданное перенес нервное потрясение из-за пожара на соседней фабрике.
Ночь пришла туманная. Он попросил позволения удалиться и информировать его через Василиу, которого оставил своим представителем по всем насущным для них вопросам. Когда Иоанн уже подходил к двери и все с почтением столпились вокруг, он вдруг остановился, посмотрел на всех, причем на Филиппидиса и Газиса как-то особенно пристально, и тихо сказал:
– Нам необходимы трудолюбие и терпение, но прежде всего – единодушие, друзья мои…
Иоанн не пожелал сесть в карету и пошел по Туркенштрассе, сам того не подозревая, к набережной Стефании. Небо было туманным. Легкий ветерок шелестел в листве, освежая его лицо и смягчая мысли.
Было уже больше десяти.
Разумовский не мог лицемерить, потому что в жизни его не было больше идеалов. Даже желаний у него не было. Он продолжал жить, полагаясь на богатый опыт, устав от третьей жены и от тяжести орденов. Впрочем, его пристрастие к спиритуализму, его патологическая увлеченность леканомантией выдавали человека, глубоко верующего в метемпсихоз, простого, как пташка небесная, и безобидного с его метемпсихозным кредо…
Когда Иоанн шел среди легкого движения улицы, освеженный вечерним ветерком, долетавшим с Дуная, ему казалось, что все существует только для того, чтобы испытывать его, чтобы вести его к желаемому равновесию, путь к которому представлялся еще очень далеким. Он ощущал самого себя свободным, самоопределяющимся, охваченным желаниями, не достигнувшими еще своей цели – свободы до одиночества. Однако это одиночество было сотворено аскетизмом и горькими раздумьями. И, тем не менее, он был полон сил, как ребенок, а душа его была полна света. Но он жил в полном одиночестве. Ему хотелось вознестись мыслью настолько, чтобы восхищаться и объяснять то, что есть прекрасного
