Путешествие в одиночестве - Тасос Афанасиадис
Князь поиграл золотым медальоном на груди.
– Вы никогда не задавались вопросом, любезный граф, что прячет каждый из нас в утробе Троянского коня? Единственные персоны, которые никогда не зададут столь абсурдного вопроса, – это наши императоры. Они столь просты и доверчивы, наши высокие господа… Вы пишете на брюхе вашего Троянского коня «Христианская вера», пруссаки – «Равновесие», этот непослушный ребенок, маркиз Лондондери – «Безопасность», княжества – «Покровительство». А мы… О, мы, любезный граф, оказывающие вам гостеприимство, желаем показаться самыми бескорыстными, и потому предпочли наиболее человеческое требование: «Справедливость»! Только представитель Франции не согласился поднести дар богине. Он счел унизительным соблазнять женщину всеми этими махинациями. Он взял всего понемногу от каждого из нас и создал «Общий Комитет». Обратите на него внимание! Это Лаокоон. Пошли двух змей, чтобы закрыть ему рот, потому что…
Этот унижающий богов смех невыносим…
Он встрепенулся всем телом. Капли холодного пота выступили у него на лбу. Он почувствовал все свое тело легким, пустым, бессильным. Он вскочил с кровати и бросился к окну, выходившему во двор еврея-маклера. Голуби в клетках ворковали свою простую мелодию. Он в отчаянии шагал по комнате. В какое-то мгновение возникла мысль сесть за стол и работать, но было уже больше трех. Он остановился у стола, зажав голову в ладонях и погрузившись снова в горестные грезы. Как ужасен был смех, оскорблявший богов!
Он непроизвольно взял перо и записал в дневнике:
«Нужно убедить императора в существовании опасности. Стань сильным и ты будешь мучить судьбу, которая унижает тебя. В каждом человеке судьба человечества борется с его личной судьбой. Не надейся больше на свободу безымянного счастливца. Ты одинок, и поэтому свободен!»
Внезапно налетевший сильный порыв ветра яростно ударил в окно. Он бросился к окну, чтобы спасти стекла. Пошел мелкий, тактичный венский дождь… Вскоре он покрыл весь город своим шумом – заглушил голоса, смутил покой голубей и излил на людей пот и слезы…
Роксана! Роксана! Две змеи для Лаокоона!
VI. Консулы
Прием состоялся не у княгини Лихтенштейн. После целого ряда переносов предпочтение отдали уюту «Императорской гостиницы». Ее подруга Чернина была очень рада, но в тот вечер не явилась. Элеонора Меттерних проявила безразличие и провела великолепный вечер.
Своевольная и убогая фантазией ночь одарила графинь сильным насморком. Однако император отсутствовал, как того и ожидали в последние дни. Он остался в Каленбергском лесу: по-видимому, ему стало плохо от знаменитых тамошних фруктов. Естественно, отсутствовала и немногочисленная свита императрицы Елизаветы. У императрицы не было соответствующего настроения. Однако графиня Ливен, добродетельная жена посланника в Лондоне, была очарована скромным участием своей родины. Она по праву разделила вечер с князем Меттернихом, князем Разумовским и бароном Вессенбергом. Впрочем, нет: какую-то четверть часа она уделила также адъютанту царя, князю Ипсиланти, но только для того, чтобы утешить его из-за поведения Жанин Кервендинской, ставшей в тот вечер его зловещей дамой. Эта кокетка даже не посоветовала ему поправить шляпу при самом оживленном повороте? В конце концов, могла бы исправить это сама, прежде чем обратит внимание Великий Князь Константин. Однако самым тяжким прегрешением этой дамы явился ее смех. Не исключено, что она сама привлекла внимание Великого Князя к неумело надетой небольшой шляпе царского адъютанта, который с таким благоприличием оставил все и немедленно удалился в свою комнату, наказанный скверным расположением духа в течение трех дней.
Бетховен исполнил свое «Славное мгновение». Незадолго до рассвета он прошел, как молчаливый диктатор между безвольными консулами, призвавшими его в последнюю минуту поддержать их пошатнувшийся авторитет в сенате. Небольшие голубоватые глаза, защищенные густыми бровями под широким лбом, устремляли измученный взгляд на все вокруг, бывшее столь великолепным с виду и столь обманчивым при прикосновении. Неблагодарные затаились среди скрывавшего все, света, готовые составить заговор против его владычества, едва перестанут чувствовать в нем необходимость…
Посредственно прошел вечер и для Иоанна. Вот уже два дня, как он должен был увидеться с царем, однако царю очень нравилась пребывать в состоянии недомогания. Может быть, и прусский король тоже полакомился чудодейственными фруктами Каленберга? Весьма благорасположенной сделалась маркиза Венчесла, переживавшая после смерти маркиза первую зиму обретенной свободы. Ее привез ее дядя – старик, которому еще хватало сил управлять самым значительным заводом по производству гвоздей в Граце. Она была безутешна. «Элиза… Чтобы Элиза оказалась такой неверной…» Она поворачивалась к своему кавалеру и то и дело жаловалась: «Elise, Elise, n’avait aucune raison de prendre une telle decision…» И Иоанн, сказать по правде, столь часто забывался в этих волосах с греховным ароматом. Однако он насторожился, хотя и виду не подал, услыхав ее слова:
– В эти дни Ливен будет пить чай у княгини Меттерних. И знаете, о чем она будет просить первого министра?
Он стал весь внимание:
– Я не особенно хорошо знаком с графиней…
– Ах, ведь вас целых три зимы не было в Вене… Но теперь…
– Графиня хорошо знакома с первым министром?
– Конечно же! Они часто гуляют в Гитцинге по мосту Терезии. Говорят, что иногда по вечерам… Итак, она будет просить способствовать переводу ее мужа из посольства в Лондоне… Они предпочитают находиться где-нибудь здесь, в центре Европы, даже в самой Вене, если бы тому не был препятствием Головкин… Император в последнее время часто принимает князя… Император у вас добрый, почти святой, граф…
Рядом прошел Гартенберг, совсем раскрасневшийся от шампанского и безутешный из-за отсутствия своей двоюродной сестры Черниной. О, сегодня Элиза была в ударе. Она могла примирить даже самых несговорчивых противников и, засмеявшись, совершенно унизить самые важные тайны, которые ей не были доверены. Он попросил у маркизы позволения танцевать с ней вальс.
На минуту Иоанн вышел передохнуть на западную веранду гостиницы. Вокруг царил приятный полумрак, который он воспринимал с чувством облегчения после стольких часов, проведенных среди роскоши и великолепия. Свежий ветер шевелил его волосы. Мысли его утратили привычный ритм, но душа, сколь бы замкнутой и удрученной ни пребывала она в этот вечер, позволила ему услышать голос, произнесший ее имя: «Роксана!» Только бы она не оставила его в одиночестве, где бы он ни оказался. Нет! Женщины не вырвут победу у него из рук, но останутся призывом, побуждением к ней. Возможно, это странные создания необходимы для поддержания сил нашей души, которой хочется поиграть с ними, потому что среди этой игры ей иногда удается яснее увидеть всю глубину одиночества.
Что ожидает эту память, которая не устала повторять?
