Путешествие в одиночестве - Тасос Афанасиадис

Иоанн предпочел высказаться последним. Он ждал. Миновал уже второй день, а император все не приглашал его, предоставляя весь полдень Разумовскому. Несельроде являлся после полудня и, должно быть, был очень утомителен. Однако оставался еще весь следующий день. Император был уже в добром здравии, поскольку несколько дней назад снова принимал его после обычного доклада камердинера. Может быть, императора ввели в заблуждение? Несомненно, что-то случилось за несколько дней, пока они не виделись…

Никоим образом не желал он дойти до посольства, спрашивая Разумовского или Карла. Он умел удерживать или отдавать все, но только сам.

С наступлением сумерек он вышел поужинать где-нибудь подальше.

Он шел, разглядывая людей несколько рассеянно. Какое мнение сложилось у императора о его тайном советнике, – сложилось так поздно, но так необычно, что он все сомневался и никак не решался! Не решался! Это было, несомненно. Потому что если бы он решился, если бы принял решение гнаться за химерами Несельроде или последовать пережеванным словам Разумовского (доверять никому нельзя), тогда бы его пригласили в посольство и «уведомили» о решении императора, указав (уж Несельроде это бы сделал!), по какому пути ему следует идти в качестве их спутника, а то и вообще сказав, что он – лишний…

Карета доставила его в Ринг. Некоторое время он блуждал в аллеях, отрешившись от ощущения всего, что было вокруг, и, предавшись всецело единственному желанию души своей – тишине. Такой тишине, которая слышит даже крик корня и нежный шелест морских водорослей. Он присел на скамейке, затерявшейся среди зарослей. Ночь плыла над Веной молчаливая и даже мечтательная. Тщетные устремления были принесены в жертву, дорогие «нужно» его жизни были забыты. Теперь тишина становится более удушающей: она опускается рядом, увлекает его и резко уносит над видимостью и над разрушением, как раз против тщетного мгновения, чтобы он взглянул на самого себя во всей своей наготе, без жалости, без надежды на избавление, без какого-либо утешения. Все – всякое растение, насекомое, все летающее и безмолвное существо, даже выкристаллизовавшееся во всем окружающем желание человеческое – представлялось ему существующим без какой-либо цели, лишенным всякого смысла, робким и беззащитным пред волей судьбы – этими незримыми хищниками, разворачивающимися и переплетающимися среди ветвей, крыльев и рук, чтобы увлечь его к какому-то неведомому року… Нигде нет ориентира, нигде нет соответствия. Кто выпил вино Твое, Господи? Кто съел плоть Твою?

Лунный свет разливался среди листвы и, утратив материальность, касался его серебряных волос, высокого лба, бился среди теней от его рук и играл с его раздумьем. В какое-то мгновение он поднес руку ко лбу, прикрыл глаза и попытался уединиться среди этого безумия света и шепотов. Время от времени волны дороги разбивались у самых стен деревьев, рассеивая свои несвязные голоса среди точеных камней и стволов. Стало быть, ради этой реки, переполнившейся безвольно и разрушительно, работает его сознание, полное самопожертвования и меланхолии? Ей мучительно стараются придать ритм, сделать ее судоходной, беспредельным видением для зрения, но найдут ли когда-нибудь ее русло?

Сверчки завели свое сладостное адажио, которое очень медленно взяло его своими нежными руками и унесло куда-то между этих крохотных миров, которые изнывали от неподвижности и говорили с тишиной. Может быть, дух событий, таинственный и совершенно сумрачный, следует какой-то тайной логике, господствующей над мыслями и увлекающей нас из стороны в сторону, как создания совсем ничтожные? Почему даже тогда, когда он решит бросить своему ближнему плетенную из шелка лестницу, чтобы встретиться в каких-то чувствах, в глубине души он продолжает быть совершенно одиноким, погруженным в полное молчание? Призрак неудачи должен бы угрожать ему каждое мгновение, заставляя ощущать свое присутствие, потому что тогда душа и мысли его пребывали бы в постоянном возбуждении, в упорном действии и раздумье.

Он сжал голову ладонями, пытаясь разобраться в невероятных меандрах, которые изобретают духи, гибкие, словно дух кудрявого ирландца, маркиза Лондондери, лорда Кэслри. Эта смуглость ирландца – самое четкое отображение его души. Он воевал с Францией, а теперь так страстно пытается интриговать против страны, которая кормит его своим зерном…

Луна утопала в пепельном облаке, рассыпая по стволам деревьев в парке особую силу. Сверчки совсем ослабели, а тени исчезали в своей загадочности, оставляя стволы деревьев и людей в полном одиночестве.

И где только укрылось столько теней?

Прошел семинарист, храня горечь и огонь за ангельским образом своим. Его взгляд вошел в глубину души Иоанна и сказал, чтобы она не сетовала, но не попрощался с ней. Иоанн изумленно поднялся со скамейки и тщетно пытался отыскать юного монашка среди деревьев. Действительно, прошел ли он здесь? Правда ли, что он улыбнулся ему? Уверен ли Иоанн, что тот прошептал: «Я не прощаюсь с тобой…»? В таком случае порабощенная душа юного ангела появится снова. Случится ли это весной или зимой? Конечно же, весной, ведь зима уже кончается…

Медленным шагом он прошел по мосту Стефании. Остановился на мгновение и посмотрел на жаждущую толпу, переполнявшую аллеи. Оперся рукой о парапет и бросил на воду мечтательный взгляд, разбившийся на бесчисленное множество крохотных глазок, пытавшихся разглядеть за тихой поверхностью коварное спокойствие… О да! У изголовья каждого из проходящих, вечером могут сомкнуться в нежных сумерках крылья того, что есть «завтра», и того, что есть «вчера», разрывая то, что произошло «сегодня», потому что «сегодня» уже не существует…

Он торопливо поел в Пратере. И едва поспел в Городской Театр на «Двенадцатую ночь».

Место у него было в первых рядах. Глядя на персонажей меланхолической комедии, он забылся. Песня безумца, оплакивавшего человеческое одиночество, которое, пройдя через все, не оставляет ничего ближнему, принесла душе его ощущение чего-то медленно затихающего и успокаивающего. В течение всего представления он даже не пошевелился, не огляделся вокруг. А затем он отправился в гостиницу, насвистывая потихоньку в аллеях восхитительную мелодию безумца, движущегося через пустыню человеческую, «с ветром и мелким дождиком», без надежды на свет, без теплой близости друга…

Завтра на рассвете начнется третий мучительный день. Прекратится ли молчание царя? Рано утром он немедля отправится к Роксане. Роксана! Роксана! Существо столь близкое и столь недоступное. Его химера.

И вот, когда он шел так, мучимый мыслями, вдруг прерывистый стук женских каблуков заставил его обернуться. Изящная женщина, с очень черными волосами, с блестящими глазами на смуглом лице стояла в ночной сырости и наблюдала за ним… Ее пытливый взгляд был несколько мутен и не опасен. Накидка пепельного цвета, облегающая стройное тело, должно быть, пережила очень славные времена. А ночь