Путешествие в одиночестве - Тасос Афанасиадис
– Иногда мы бываем неопределенными из деликатности, а иногда – желая уйти от чего-то…
Он заглянул в глаза, лишенные постоянного оттенка. Чувства его внезапно утратили свое русло, мысль – преднамеренность.
Их взгляды искали защиту в тени гранатового дерева.
– Я с детства привык смотреть людям в глаза, Роксана. Только тогда мне понятно, где начинаются пределы истины…
Она улыбнулась, подавив тем самым недобрую мысль:
– Там, где для некоторых они кончаются, Иоанн…
Глаза их молили, но руки смогли сопротивляться совсем недолго. Листва в воздухе содрогнулась. Она была рядом с ним, совсем близко. Однако в какие-то мгновения ему казалось, что она далеко, очень далеко. Он попытался сохранить из этого часа что-то для нескончаемых дней одиночества… Что сотворит память в соединении с чувством?
Когда они уселись на скамейке, она уже снова обрела утраченное спокойствие.
– В Шенбрунне ты уже рассказывал о своем плане. Тогда он показался мне дерзким и, помнится, захваченная врасплох, я не могла придать тебе храбрости или, по крайней мере, пообещать благорасположение императрицы. Однако, оставшись наедине с собой, я с сильными угрызениями совести почувствовала, что в этой отвратительной столице, как называет Вену Ее Величество, ты был единственным дипломатом, чьи мысли были чисты и честны. На следующий день, когда мы разбирали письма, я заговорила с Ее Величеством, пытаясь представить тебя, как я тебя видела… Кажется, мне это удалось, потому что Ее Величество сразу же успокоила меня. Более того, найдя меня несколько исхудавшей, она взяла с собой в Каленберг княгиню Волконскую, а меня отправила сюда, чтобы дать мне отдохнуть. Я составляю ей общество только во время вечерних прогулок. Затем от тебя не было вестей. Ее Величество начала наставлять императора, находя взгляды Нессельроде опасными. Но вскоре мы узнали, что ты слишком привык к Вене – к ее жизни, к ее духу, к ее дамам… И еще что посольство в Вене могло бы стать пределом для твоего честолюбия…
Роксана внезапно подняла голову и расправила грудь, пытаясь прочесть на его лице то, что мучительно занимало ее мысли. Попытка ее была дерзкой отвагой. Он отступил, чтобы защищаться. Он принял ее такой, какой она приблизилась к нему.
– Заклинаю тебя, Иоанн, старайся избегать ловушек! – пылко воскликнула она. – В Вене ловушки прикрыты хризантемами. Что нужно в твоей жизни госпоже Меттерних? Что может связывать тебя с венской маркизой? Все уже дошло до слуха императора. И он с горечью думает о том, какой силой должна обладать Вена, если способна изменить человека, который еще совсем недавно благодаря отваге в Швейцарском парламенте сумел вынести на своих плечах всю Россию… Что ты делаешь, Иоанн? – снова воскликнула она и зарыдала в его объятиях.
Со скрытой радостью Каподистрия наслаждался своей небольшой победой. Вена – предел для него, а маркиза Венчесла – предмет честолюбия? Почему император обманулся так легко? Почему у него возникли сомнения?..
Он наклонился к ней. И так и остался. Пожелтевший листок колебался, дрожа за свою участь, пока не упал ей на волосы. И остался там.
«Что подумала Роксана?» – мысленно спросил он себя, не желая отвечать. Их взгляды примерились друг к другу, но не выдержали своей тяжести.
Как прекрасно было ее лицо, еще совсем недавно мучимое бурей слез. И очень изменническим оказался ее взгляд, не решившийся утопить душу ее в этом полноводье:
– Она осталась последней, сомневаясь во всем. Совершенно во всем… – повторил он с какой-то особой значимостью.
Они стояли в нерешительности. Был летний час…
– Счастливый человек граф, – сказал Иоанн.
– Самый счастливый из венцев, – согласилась Роксана. – Он считает, что водяная лилия третичного периода более значима для человечества, чем дипломат нашего времени…
Она немного помолчала и нежно улыбнулась:
– Однако не думай, что все ускользает от его внимания. Он все видит и обо всем знает. Он до сих пор не может забыть небрежно надетую шляпу Ипсиланти…
Он встрепенулся от удара и постарался улыбнуться:
– Не осталось ничего, ни малейшей подробности, которую ты бы не заметила, Роксана…
Она совладала со своими чувствами и сказала:
– Как же… осталось: мое присутствие в твоей жизни…
– Может быть, ты несправедлива ко мне?
– Это совершенно невозможно, потому что я и не подумала судить тебя…
Они шли молча. Иоанн поигрывал перчаткой.
– Однако ты попросишь, чтобы меня судила Ее Величество императрица… – Он заговорил тише. – И когда она узнает, что княгиня Меттерних для меня ничего не значащее существо и скорее всего неудачливая посредница, что маркиза Венчесла в «Гостинице Императрица» была для меня безопасным убежищем, как веранды, сад и граф Эдлинг…
– Граф Эдлинг? – она помолчала немного, и взгляд ее стал неопределенным. – Такое простое и милое лицо…
– Конечно же. Именно поэтому… И еще скажи ей, что я был одинок среди тщеславных врагов. – Голос его стал теплым и почти таинственным. – Что я завидовал минуте спокойного сна моего слуги и скромной жизни на моем родном острове. Что я был совершенно одинок в моих помыслах и мечтах и множество, раз стремился к тебе, Роксана…
Он вдруг заключил в объятия ее молодость. Он больше не мог сохранять хладнокровие под этим взглядом, бурлившим, словно горячий родник.
– Прекрати, Иоанн! – с чувством воскликнула она. – Мне больно. Давай поужинаем, а затем я сразу же отправлюсь в Каленберг.
Небо становилось сумрачным, но сад был к этому равнодушен. Воробей покачался на розовом кусте, посмотрел вниз, посмотрел по сторонам и стал ждать. Вскоре рядом с ним запорхал еще один, вовсе не вызывая удивления, – более пушистый и с белыми пятнами.
– Ты что-то слишком задержалась здесь на ветке, – прочирикал второй воробей. – Кто это стоял здесь внизу?
– Никого здесь не было, – не задумываясь, ответил первый, слетел вниз и клюнул семечку подсолнуха.
VII. Судьба воды
Со вчерашнего дня царь жаловался на сильную боль в позвоночнике и в правом колене. Поэтому он удалился в свои покои и пил каждые четверть часа стакан виноградного сока. Это был рецепт, которым Разумовский пользовался еще с молодых лет для очистки организма. На водах его никогда не видели. Он считал, что именно этому рецепту обязан своим крепким здоровьем и особой ясностью духа, которой не терял даже во время самых значительных дионисийских пиршеств.
Он принял Иоанна, лежа в постели. Рядом с
