Путешествие в одиночестве - Тасос Афанасиадис

его к совершению подвига или повергавшие его в панику, исчезали среди недосягаемой глубины кладбища, на котором он никогда не почувствует уверенности от того, что есть «Довольно!..». О да! Не нужно надеяться ни на что от жизни, от людей нужно ожидать только самой малости, нужно привыкнуть к мужеству безнадежного, нужно создать что-то! После тревоги и обиды личность его переживает волнующие мгновения выздоровления. Он не желает обращаться слишком внутрь самого себя, не желает слишком много вспоминать. Обрести лживое утешение в поверхности, которая преобразуется в глубине, поскольку невозможно изменить ничего в своей сущности? Как затемнить эти глаза души, безумно устремляющейся всюду из-за своего одиночества, глаза, которые уже обладают правами над «Истиной», равно как и другие глаза, видящие все самое тщетное и обманчивое вокруг и вдали? Император сказал, что он явился не в «последнюю минуту». Стало быть, существует «последняя минута»? Существует самый последний предел? Дипломат, различающий неопределенное прежде, чем оно станет совершившимся фактом, чувствующий опасность в минуту величайшего спокойствия, бросает вызов судьбе, потому что верит в человеческое устремление, откуда он может ожидать утешения, когда все вокруг обманчиво и тщетно? И, тем не менее, это столь человеческое чувство, несущее в рождении своем разрушение, а в своем «Осанна» – «о, горе!», кажется ему спазмом вечности. Прекрасна жизнь, происходящая вокруг, противоречивая и безумная, без ритма и меры, безжалостная в его страстях и ожиданиях. Он живет и мечтает об этом «После…» после низвержения Корсиканца, в которое верит. Каким будет «прекрасное», «нравственное» и «истинное» на рассвете завтрашнего дня? О, этот жаждущий взгляд, устремленный незыблемо в завтра и соединяющий людей под властью своей, словно блудных сынов, шатающихся по изъеденным ступеням горького сегодня…

Он уединился в своих апартаментах, поужинал наскоро тем, что попалось под руку, а затем стал работать у себя в кабинете над меморандумом для представителей союзников.

Когда он лег спать, было уже за полночь. Он ощущал тяжесть от усталости, разлившейся по всему телу. В изголовье у него стоял светлый образ Той, которая всегда оставалась дорогой гостьей его души, столь близкой, но и столь отчужденной… Победа!.. Одиночество!.. Как быстро насыщается он всем, что уходит, оставляя его в одиночестве с горьким осадком на губах, который убивает желание и душит голос.

Прикоснувшись к своим бровям, она сказала:

– Я никогда не верила, но жизнь столь изобретательна в решениях…

Его исстрадавшийся взгляд ищет ее взгляда:

– И среди пепла можно отыскать корень, из которого произрастут листья, а те дадут цветы…

– О да! Зачастую счастье находят там, где его не ждут – в простых людях или вещах…

Он поднимает взгляд к небу, чтобы скрыть слезы среди облаков…

– Да… Простое… Когда нелегко и когда нет усталости…

Они стояли, теребя в нерешительности своей ветку гранатового дерева. Она попросила его снова присесть на уединенной скамейке. Однако когда он обернулся, ища взглядом скамейку, громкий крик отчаяния вырвался у него из груди. На спинке скамейки радостно чирикала крохотная стайка совсем беззаботных воробьев. Время от времени они вздрагивали и беседовали о своей доле, не обращая внимания на человеческую пару, пытавшуюся найти свое особого рода счастье. И тут же облако пепельного цвета разразилось мелким и очень густым дождем, который обрушился на сад со всеми его растениями, заставив человеческую пару искать убежища среди ветвей. Но птицы остались там же, радостно покачиваясь на скамейке, ни о чем, не тревожась, ни о ком не заботясь…

Заседания проходят с воодушевлением. Они очень светские. Живописец Изабей постарался увековечить то, что должно было остаться в истории темным – суетную наружность героев. Старался он самозабвенно. Говорят, с тех пор он больше никогда не держал трубку в правой руке… Его так измучила, так невероятно измучила левая нога Меттерниха, которую тот слегка согнул с таким непередаваемым изяществом, сообщая более подвижности телу, неопределенному взгляду, всему движению души, желающей освободиться от мирских забот, чтобы устремиться ввысь, став чуждой миру сему…

Уже несколько дней говорили об учредительной хартии Людовика, о том, что множество немощных мелких государств Германии лишает сил эту страну. Однако на небольшие причуды Пруссии смотрели с подозрением. Она настаивала на Великих Герцогствах Познанском и Варшавском и желала исправить несправедливость, учиненную ей Кильскими соглашениями, которые отдавали Швеции значительную часть ее Померании. А как же Финляндия? Ничего не поделаешь. Российские просторы и финские озера соединяются друг с другом надежнее, чем горы. Это малая страна и ей нужно поучиться у сильного господина… Швеция вознегодовала, но ее тут же утешили богатым королевством, которое к тому же было близко родственным ей по крови – Норвегией. С другой стороны, Англия, уже получившая в аванс Мальту, возымела виды на Гвиану и мечтала о блестящем будущем в Вест-Индии. Она была довольна, но не показывала этого. Поэтому она выжидала, покуривая крепкую вирджинию. Россия и Австрия пребывали в глубоком молчании. Тем не менее, они выглядели весьма цивилизованными противниками. Разумовский восхищался, князь Меттерних разнюхивал, Иоанн составлял акты.

Однако самой удивительной личностью, казавшейся непризнанным гением Конгресса, был барон Вессенберг. Казалось, из всех венских дипломатов только он был равнодушен к талантам Меттерниха. Говорил он очень мало. Может быть потому, что многое подозревал? На его очень тонких губах с необычайной мудростью и грацией скользила добродетель, еще не ставшая действием, однако избегавшая опускаться до несомненной лжи. Он остался старым холостяком и славился своей физиономией, снисходительно следившей за дипломатическими несуразностями Гартемберга. Только в очень тесном кругу друзей он иногда сообщал шепотом, что весна – самое славное время года. Весна, утверждал он всякий раз, словно противостояла некоему противнику, который выдвигал возражения…

В один из последних январских вечеров они слишком засиделись у него на квартире за очень крепким чаем. Вот уже пять дней снег рассыпал обилие своей белизны над изящными очертаниями города императора Франца. В городе стало известно много случаев заболевания гриппом. Старый Дунай катил свои сочно-зеленые воды среди злобы и упрямства, требуя, чтобы венские женщины бросали в его пену хризантемы…

Они вспоминали о своих былых честолюбивых замыслах, когда оба отстаивали в швейцарских кантонах интересы своих стран. Вспомнили о прогулке к развалинам монастыря Святого Галла, где пили великолепный кюрасо. О да! Швейцария – страна такая свободная, такая свободная в своем рабстве. Кажется, будто сам Бог утвердил ее на вершинах, словно символ неистовой Европы. Все на этом Конгрессе боролись, стараясь, кто пером, а кто вслух, высказаться по поводу пресловутого «Политического Равновесия». Вознамерились обуздать свои страсти, выработать новые основы уставной хартии, но только