Метаморфозы - Борис Акунин

Дверь в душу вышиванного эрцгерцога открылась просто. Ничего особенно интересного там не нашлось. Ни ума, ни сложных извивов, ни таланта. Вирши слабенькие, не в склад, не в лад. Набор сентиментальных банальностей, сплошные «мрії-надії»44, скучные рифмы, расхожие метафоры.

Вывод: мудрить не нужно, этот клиент попроще Мирона Старосада. Впечатлительный, женственный, сентиментальный — значит, тянется к людям решительным и мужественным.

Выглянул в коридор.

— Сержант, я готов. Давай, веди. Затолкнешь меня так, чтоб я на пол грохнулся.

Сложил руки за спиной. Ну, допомагай мені боже.

В шестнадцатую камеру Токарчук заселился эффектно. С грохотом бухнулся мордой о бетон. Эрцгерцог пронзительно, испуганно вскрикнул.

Дверь захлопнулась. Степан, простонав, приподнялся, оперся на локоть.

Объект боязливо над ним склонился.

— Боже, що вони з вами зробили, Стецко!

Токарчук яростно мотнул головой, оскалил зубы. От падения во рту снова стало солоно. Приложил палец к окровавленным губам.

Принц притих. Светло-голубые глаза непонимающе моргали.

— Помогите подняться. Осторожней! — процедил Степан по-французски. Когда Габсбург наклонился, прошептал:

— Они посадили меня к вам не просто так. Во-первых, хотят запугать. Смотри, мол, как мы допрашиваем упрямых. А во-вторых, наверняка прослушивают. В голос говорим только о том, что можно. Но не молчим, иначе они меня снова уведут мордовать… Вы не волнуйтесь, вотр алтесс, вас они бить не станут. Я сказал, что вы после инфаркта и от пыток умрете. Этого им не нужно…

У дурачка выступили слезы. Глядел с восхищением, словно влюбленная гимназистка.

С кряхтением, опираясь на плечо сокамерника, Степан поднялся. Доковылял до единственного табурета. Сел.

— Ради бога, не молчите, — прошептал он. — Надо разговаривать…

— О чем? — пролепетал потомок императоров.

С таким пластилином мудрить незачем. Всё как обычно. Говори с человеком о том, что ему дороже всего, и он сам перед тобой раскроется.

— Как же я люблю ваши стихи. С детства, — громко сказал Токарчук по-украински. — Особенно стихотворение «Надежда».

Продекламировал:

В неволі самотний я тужу й сумую,

Далеко народ мій і гори —

І, зданий на ласку судьби, тут нудьгую,

Мій Боже, дай знести це горе.

— Я даже перевел на французский, но получилось хуже: «Tout seul en captivitè» звучит не так пронзительно, как наше «В неволі самотний»45. Поразительно, как тонко вы, австриец, чувствуете наш язык. Ведь он вам не родной.

— Есть то, чем ты рождаешься на свет. Над этим человек не властен. И есть то, чем ты становишься по собственному выбору, — сказал Вильгельм-Василь. — Второе важнее и драгоценнее первого.

Не только выговор, но и сама манера изъясняться у него были какие-то неестественные, будто слова произносились со сцены, и пьеса старинная, из другой жизни. Членам царствующих домов с детства ставят голос и обучают произносить все звуки очень отчетливо — готовят к тому, что будущие подданные или подчиненные станут благоговейно внимать каждой фразе. Осанка у эрцгерцога, даже в несвежей рубашке с отстегнутым воротником и в мятых, свисающих без ремня брюках, тоже была какая-то балетная: спина прямая, плечи развернуты, голова картинно наклонена. Он не смотрел сверху вниз, а опускал очи долу.

— Но ведь вы не сами решили стать украинцем? Я читал, такова была воля вашего отца, одобренная императором Францем-Иосифом?

— Нет, милый Стецко, было наоборот. Девиз нашей семьи: «Сердце и верность». Это значит, что свое назначение в жизни следует выбирать сердцем и потом хранить этому пути верность. Сначала я полюбил Украину, а потом отец и его величество государь император утвердили выбор моего сердца.

Фотографии из дела з/к В. Габсбург-Лотрингена

— Но почему Украину? Как это случилось? И когда?

Степану действительно стало интересно. Понятно, почему раз за разом менял себя он сам — так требовала жизнь: стань поляком, снова будь украинцем, превратись в русского. Но чем приманила этого барчука Украина, глухая провинция блистательной империи?

— Еще в раннем детстве. Мы жили в Галиции, в отцовском поместье. Вся прислуга там была украинская. Я существовал словно в двух мирах. Один немецкий — холодный, чопорный, где полагалось быть выдержанным, не выказывать чувств, соблюдать тысячу правил, всё время ощущать на себе строгий и обычно неодобрительный взгляд родителей. И второй — мир, в котором меня любили, баловали, тайком угощали всякими вкусными, запретными лакомствами, где со мной играли, где мне пели. И все говорили на мягком, ласковом наречии. Я воспринимал его как язык любви… В детстве мне ужасно хотелось переселиться в этот мир целиком. И когда в семнадцать лет отец спросил меня, какую дорогу я хочу выбрать, кем я желаю стать — кавалеристом, моряком, пехотинцем или артиллеристом, я ответил: «Хочу стать украинцем». Он сначала удивился. Потом вообразил, будто понял меня. «Что ж, говорит, молодец, Вилли. Это разумно. Твой старший брат готовится занять польский престол, а ты выбрал украинский. Доложу императору. У нас как раз был с его величеством разговор о том, что украинские земли тоже следовало бы сделать автономией». А мне был не нужен украинский престол. Мне была нужна Украина!

Ишь увлекся, глаза загорелись, подумал Степан. Он не перебивал, вопросов больше не задавал, лишь прочувствованно кивал. Всё шло по плану.

— Самая лучшая, самая счастливая пора моей жизни была, когда я жил в Запорожской Сечи! Восемнадцатый год! Украина возрождается! Каждый день ко мне являлись делегации. Какие я произносил речи! Как на меня смотрели, как слушали! А как мы ехали эшелоном на подмогу Киеву! На каждой станции митинги, песни! Торжественная замена русских вывесок на украинские! Крики толпы «Ва-силь! Ва-силь!» Хлеб-соль, рушники… — Эрцгерцог смахнул слезу. — Правда, мы опоздали, и Киев пал, но mon Dieu, как же это было прекрасно…

Пора было переключить внимание объекта на героического связного.

— Мне неловко сидеть перед вашим высочеством. Прошу вас! — попытался встать Степан. Покачнулся, подавил стон.

— Что вы, друг мой! — всполошился принц. — Вам бы лечь, но грубый человек в коридоре сказал, что днем это запрещено. Я не представляю, как вы выдержали эти чудовищные истязания…

— Думал об Украине. Она помогла. — Токарчук потупился. — Что я буду такое, если ее предам? Мешок с костями. Мешок не жалко…

— Ах, как верно вы это сказали! — вскричал малахольный Габсбург. — Это в точности то, что со мной произошло, когда я потерял Украину! Я словно потерял самого себя. Я превратился именно что в мешок