Метаморфозы - Борис Акунин
Клиент созрел, сказал себе Степан. Работаем!
Он начал заваливаться набок, тяжело рухнул на пол. Эрцгерцог заохал, заметался. Обхватил за плечи.
— Я прикидываюсь. Тащите меня на кровать, — шепнул Степан.
Кое-как, подхваченный за талию, доковылял до нар. Рухнул.
Глазок в двери потемнел. Снаружи подглядывал надзиратель. Рявкнул:
— Ложиться запрещено!
— Усадите меня, — прохрипел Токарчук. — И держите, не то сползу.
Они сидели вплотную, принц крепко обнимал товарища за плечо.
Тихо спросил:
— Зачем это?
— Чтоб мы могли поговорить, не вызывая подозрений, — почти не двигая губами, прошептал Степан. — Кто-то в нашей цепочке советский агент. Кто-то вас выдал. Нужно установить кто. Чтобы не было сюрпризов на очной ставке.
— Мой адрес знал Мирон Старосад. Но он меня не выдавал, я в нем уверен.
— Мы в Старосаде тоже не сомневаемся. К тому же его взяли два месяца назад. Вас давно бы уже арестовали. Нет, это не он. Давайте сделаем вот как. Переберем всех, кто входил с вами в контакт. С самого начала.
— С Поля Мааса?
— Да, с него. — Степан мысленно повторил имя, чтобы получше запомнить. Поль Маас. — Тут важно ваше первое впечатление. У поэтов сильно развита интуиция, она не ошибается.
— Первое впечатление? Поль… Он мне очень понравился. Когда он сказал, что представляет Францию и что я могу помочь моей родной Украине, я ни секунды не колебался. Я был счастлив. Будто очнулся после долгого мучительного сна.
— Что именно он вам сказал? Вспомните, это очень важно. Я знаю, в чем состояли инструкции Мааса, и если он их нарушил, значит, он и есть вражеский агент.
— Он сказал, что сведет меня с настоящими украинцами, которые борются за независимость родины. И познакомил меня сначала с Мироном, а потом…
Объект старательно, обстоятельно выложил всё, что требовалось. Даже жалко его, идиота, стало. Наговорил на две высших меры. К обеденному времени Степан выдоил клиента досуха.
Поэтому когда распахнулось окошко и надзиратель бухнул на полку баланду, Степан подал условный знак, что его можно забирать: уронил алюминиевую миску. Она со звоном ударилась о пол, похлебка разлилась.
— Ешьте мою порцию, — сказал принц. — Вам нужны силы…
А десять минут спустя Степана увели на допрос.
— Бережи вас Боже. Більше не побачимось, — сказал он на прощанье.
Принц перекрестил его по-униатски, справа налево, по длинной габсбургской физиономии стекали слезы.
И всё, последняя «подсадка» закончилась. Свободен!
На следующий день Гончаренко принимал Степана у себя в кабинете. Уже не зека — свободного человека. Обстановка была торжественная. На столе чай, порезанный кусками вафельный торт. Одет Степан был в купленный позавчера костюм.
— Вот тебе первая награда. Носи, заслужил!
Товарищ майор вручил ему и часы «Тиссо».
— Вся сеть раскрыта, все связи установлены. Остался пустяк: получить от Габсбурга-Лотрингена формальные показания. Но этим займутся уже киевские товарищи. Отправляем им наш королевский подарок самолетом. Спасибо тебе, Степа. Отработал на все сто. Прямо жалко расставаться с таким сотрудником. Но партийное слово есть партийное слово, и я его выполню. Лети на волю, исполняй свою мечту!
Видно было, что чекист, хоть и суровый человек, потеплел душой. До слез взволновался и Степан.
Вот уж воистину, les voies du Seigneur sont impénétrables!46 Кто бы мог подумать, что из затхлой гебешной камеры, из беспросветной дыры откроется дверь в мир, где светло, ясно и солнечно! Боже! После всех мытарств и вынужденных перевоплощений наконец стать тем, о чем мечтал! После всех мучительных метаморфоз! Склизкое яйцо, мерзкая гусеница, скованная куколка — и наконец прекрасная свободная бабочка! Во Францию после истории с эрцгерцогом, конечно, лучше не соваться. Мало ли, вдруг узнают. Но мир большой. Есть Канада. Есть в конце концов США, великая страна великих возможностей. Быть Стивом Тóкаром не хуже, чем Стефáном Токáром, а Бруклин-бридж еще красивей, чем мост Мирабо.
— … и полетишь как фон-барон, — говорил майор (начало фразы захваченный вихрем мыслей Степан прослушал). — На мягком кресле, с коньячком.
Удивился:
— Куда полечу?
— В Киев. Я ж говорю, еще пустяк остался. Коварную деятельность французской разведки нужно зафиксировать на судебном процессе. Ты там можешь понадобиться в качестве свидетеля обвинения. Особенно, если Лотринген заартачится. Всё будет честь по чести, с присутствием прессы и дипломатического корпуса. А потом — всё. Ты вольная птица, полноправный гражданин СССР. Получаешь от органов путевку в новую светлую жизнь. Я же знаю, чего ты больше всего хочешь — заниматься литературой. Переводить стихи. Место в аспирантуре тебе гарантировано. Институт Тараса Шевченко, высокая марка! А хочешь — в Москву поедешь, в Институт Горького. Квартиру из нашего лимита получишь. Организуем тебе и публикации, и членство в Союзе Писателей. Со временем будешь книги выпускать. Свой проверенный кадр в литературной среде нам ого-го как пригодится. В следующий раз встретимся — буду у тебя автограф просить.
Майор встал. Протянул онемевшему Степану руку.
— Скачи, козаченько! Лети, сокіл! Високо та далеко!
И запел приятным, свежим тенорком:
Гей, десь там, де чорні води,
Сів на коня козак млодий.
Плаче молода дівчина,
Їде козак на Україну!
Гей, гей, гей, соколи,
Оминайте гори, ліси, доли!
Дзвінь, дзвінь, дзвінь, дзвіночку,
Степовий жайвороночку!
ПИСАТЕЛЬСКОЕ
Союзом писателей, в котором, по-видимому, еще постучит на собратьев по перу Степан Токарчук, я закончил неслучайно.
Всю остальную часть книги я посвящу писателям и метаморфозам, которые могут с ними, то есть с нами произойти. По понятным причинам эти превращения меня особенно волнуют.
Итак, все последующие герои будут литераторами. На их месте мне представить себя нетрудно. Мое повествование станет совсем уж личным.
В свое время я придумал несуществующий японский термин 作家道 «Саккадо», Дао Писателя. Это совершенно особый способ проживать жизнь, не похожий ни на какие другие. Как почти все Дао, это Путь непрям и непрост. Есть сугубо писательские взлеты и крушения, соблазны и опасности, интоксиканты и инструменты.
Самым главным, самым необходимым инструментом литератора, естественно, является родной язык. Потеря языка обычно равнозначна писательской смерти. Тем поразительнее очень немногочисленные случаи, когда писатель меняет
