По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

— А что за политика с мадьярами? — заинтересовался я.　

— Спросите — он вам расскажет.　

— А вы садитесь к столу, — снова пригласил Стецюк.　

И мы уселись.　

У вилюньских партизан была несколько необычная и, надо сознаться, рискованная тактика. Большинство из них жило не в лесу, а в самом селе, в своих собственных хатах, и считалось мирными крестьянами, покорными гитлеровскому «новому порядку». Свои боевые операции они проводили по ночам и, очевидно, настолько конспиративно, что никаких явных улик против жителей Вилюни у фашистского начальства не было. Не нашлось, должно быть, в селе предателя, как это бывало в других местах, который подсмотрел и выдал бы врагам партизанскую тайну. Но подозрения у фашистов, конечно, были и довольно серьезные. Не один раз после крушений, происходивших поблизости, гитлеровцы хотели наказать подозрительное село. О последнем таком случае и рассказал нам вилюньский священник.　

Это было совсем недавно. Ранним декабрьским утром батальон мадьяр окружил село. Жителей собрали на площади, и переводчик огласил приказ: в наказание за взрывы немецких эшелонов каждый десятый вилюнец будет расстрелян и все дома, все постройки — начисто сожжены. Десять минут давалось крестьянам на то, чтобы собраться и покинуть хаты.　

В дом Стецюка зашли офицеры. Старший из них, посиневший от холода и злой, через переводчика приказал хозяину немедленно освободить помещение. Приказание было категорическое и грубое, и священник, за минуту до этого спокойно собиравшийся завтракать, вдруг представил себе пылающие хаты, коченеющие на снегу трупы односельчан, толпы бездомных и уходящие в морозную дымку шеренги карателей. Кто знает: может быть, и ему самому выпадет смертный жребий? Сначала старик растерялся и, поглядев на незваных гостей и на стол, накрытый к завтраку, только и сумел сказать:　

— Может быть, нам разрешено будет окончить завтрак?　

Согласие дано было таким же грубым и жестким тоном, но по лицам мадьярских офицеров видно было, что они обрадовались комнатному теплу. Старик понял, что им вовсе не хочется сразу же снова идти на мороз, — гораздо лучше выпить чего-нибудь согревающего, закусить поплотнее, отдохнуть. К тому же он знал и о настроениях мадьяр, об их недовольстве, ссорах с немцами, желании выйти из войны. И он разыграл роль гостеприимного хозяина.　

— Господа офицеры не побрезгуют нашим столом?.. С мороза хорошо. И выпить найдется.　

Догадливая хозяйка рядом с ветчиной, яичницей и огурцами поставила уже бутылку самогона. Командир батальона хмурился, но соблазн был слишком велик, и слишком уж надоели ему и мороз, и война, и немцы, и партизаны.　

Мадьяры расположились за тем же столом, за которым старик рассказывал нам эту историю. Налили, взяли в руки вилки, но сначала заставили хозяина самого выпить и попробовать все закуски. Убедившись, что все в порядке, принялись есть сами, да так, что за ушами трещало.　

Языки развязались, и в начавшейся за столом беседе хозяину тоже пришлось принять участие. К нему обращались через переводчика или непосредственно на ломаном русско-польском языке. Отвечая, он упомянул между прочим, что и ему случалось побывать в Венгрии во время первой мировой войны. Это вызвало общий интерес, посыпались вопросы: где? как? почему? — и на них надо было отвечать подробнее… Нет, он еще не был тогда священником — был крестьянином и рядовым солдатом. Благодарную память сохранил о мадьярских хозяйках, у которых ему приходилось квартировать. И они сохранили о русских солдатах добрую память… Переводчик аккуратно переводил, офицеры слушали с интересом, но недоверчиво качали головами. А рассказчик старался убедить их:　

— Мадьярские женщины жалели, что мы уходим. Не смейтесь, это вполне естественно. Ведь мы не сжигали их дома, не расстреливали мирных жителей. Наоборот. Мы помогали мадьярским хозяйкам. Мужья у них тоже　были на войне. В прифронтовых селах мы в свободное от службы время и хлеб убирали, и возили его, и дрова рубили, и воду носили. Тяжелая крестьянская работа солдату привычна, солдат стосковался по ней. Да и жалко было женщин… Нет, господа офицеры, русский солдат никогда не воевал с мирным населением, никогда не обагрял штыка кровью женщин и детей… И, может быть, вашим матерям я возил хлеб, колол дрова, носил воду…　

Намеки этой горячей речи были слишком прозрачны. Пожалуй, это были даже не намеки, а упреки. И Стецюк, конечно, понимал, чем он рискует, разговаривая так с карателями: неизвестно ведь, как обернется все это в затуманенных самогоном мозгах. Но надо было рискнуть. И все обернулось по-хорошему. Неизвестно, что испугало мадьяр, но батальон вскоре после этого торопливо покинул Вилюнь, ни один дом не был сожжен, ни один человек не был расстрелян.　

…И снова мы едем лесами под морозными пышными звездами, и фронтовое зарево на востоке и юго-востоке взмывает под самые звезды. Оно приближается к нам, это зарево, а мы уходим от него на запад. Завтра… Нет, сегодня же — ведь это уже новый день, первый день сорок четвертого года, — сегодня же начнем мы готовиться к переходу на Волынь, в расположение первой бригады. Сегодня же начнут готовиться к переходу на запад и отряды второй бригады. С Новым годом, друзья, с новыми победами на новых местах!　

А в лагере Маланин с первых же слов — я еще из саней не успел вылезть — сообщил мне печальную новость: в бою под Белокоровичами смертью храбрых пал Семен Кондратьевич Тур. Вот почему так странно обрывалась радиограмма Сидорчука… Мы обнажили головы. Вечная память герою! Человек прожил три с половиной десятка лет, и даже гнезда себе не свил, семьи не завел: всего себя, всю свою жизнь отдал борьбе с угнетателями — в Польше, в Испании, на Украине… Вечная слава герою!

Олевская экспедиция

Наши хлопцы возвратились из-под Олевска. Перевышко, как и предсказывал Хомчук, преисполнен был торжества: ведь он первым из нас встретил части Советской Армии, участвовал вместе с ними в освобождении Олевска, да, наконец, и приехал-то он не как-нибудь, а в прицепной коляске блестящего трофейного мотоцикла. В то время он еще не овладел искусством вождения: водителем был Володя Ковалевский, а за спиной у него сидел Сашкин боевой заместитель — Тамуров.　

Так втроем и носились они по окрестностям Олевска, и крестьяне поначалу пугались, когда трескучая машина врывалась в деревенскую улицу. Принимали за немцев. Интересно, что раньше других привыкли к партизанскому мотоциклу ребятишки. Они безбоязненно окружали приехавших и заводили с ними беседу. Только после этого выходили из своих укрытий взрослые.　

Все это узнали мы от Генки Тамурова. Полный впечатлениями, он готов был целый