По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

день рассказывать, рассказывать, рассказывать. И ему было о чем рассказать. В донесениях только перечисляются, только упоминаются факты и зачастую необыкновенное выглядит самым заурядным. Вот хотя бы взрыв олевской жандармерии. Мы знали: убито восемь фашистов, сильно повреждено помещение, и все. Сколько в нашей практике бывало подобных взрывов! Но оказалось, что эта диверсия являлась одним из образцов партизанской изобретательности.　

Дом, занимаемый жандармерией, стоял на окраине города, а рядом, на виду, на бугре, — деревня Радовль. Вплотную к ней подступают леса, где хозяйничают партизаны. Ночью они и в деревне чувствовали себя хозяевами. А немцы с наступлением темноты не осмеливались показываться здесь, хотя деревня рядом и дорога к ней прямая — от крыльца жандармерии.　

Этим обстоятельством и решил воспользоваться Перевышко. Склон не особенно крут; если разогнать запряженную в сани лошадь, жандармы обязательно остановят ее у своего крыльца и обязательно будут обыскивать сани. Заложить в них мину — дело нехитрое. То-то грохнет!　

— Это идея! — согласился Тамуров и тут же спохватился: — Подожди, так будет неэкономно. Ты подумай: подойдет к саням один, ну, самое большее, два фрица, и все. Восемь или десять килограммов взрывчатки на одного гада!　

Перевышко задумался, а Генка, сидя на нарах (разговор происходил в партизанской землянке), перебирал арматуру для рапид — взрыватели, шнуры, батарейки — и укладывал в сундучок. Обыкновенный сундучок, вроде тех, в которых солдаты хранят свои личные вещи.　

Перевышко, наморщив лоб, следил за движениями друга. И вдруг вскочил, сорвал с головы шапку, дунул в нее и ударил ею об пол. Так иногда выражают свой восторг озорные ребятишки.　

— Есть! Используем сундук.　

— Какой? — поднял голову Генка.　

— Вот этот.　

— А арматуру куда?.. Нет уж, не дам.　

— Не жадничай, Гена!.. Для жандармов жалеешь… Арматуру сложим в мешок, а потом какой-нибудь ящик достанем…　

Уговорил.　

Сундучок, превращенный в мину-сюрприз (когда откроешь, взорвется), уложили в сани, рядом с ним — кошелку с провизией, какую берут крестьяне, отправляясь в недальнюю дорогу, прикрыли все это рядном. Вечером, когда уже стемнело, довели лошадь (нарочно выбрали клячу — ее не жалко) до того места, где начинается спуск, и пустили по дороге, нахлестав хорошенько кнутом, чтобы не останавливалась. Потом слушали, глядя в темноту. Минут через пять под горой захлопали выстрелы.　

— Клюнуло!.. Подождем продолжения.　

Следующие пять минут показались непомерно долгими. Но вот — далекий отблеск взрыва, далекий грохот.　

— Сработала!..　

Как и рассчитывали друзья, часовой у жандармерии окликнул приближавшуюся лошадь. Она не остановилась («Не поняла по-немецки», — комментировал Генка). Часовой начал стрелять, лошадь была убита, а все, что лежало в санях, реквизировали подбежавшие фашисты. Их нисколько не обеспокоило то, что хозяина саней не видно: убежал, испугался. Добычу отнесли в помещение, открыли сундучок — и поплатились жизнью.　

* * *

Рассказал Тамуров и о том, как под Олевском взяли партизаны «языка» и как потом вели его через линию фронта, — историю, полную неожиданностей и случайностей. Началась она с того, что Генка отправился в Радовль, чтобы переговорить с олевскими подпольщиками и заодно привезти хлеб, который выпекали для партизан радовльские крестьяне. Не успел еще закончить переговоры, как прибежал мальчишка-связной.　

— Командир велел возвращаться в лагерь.　

Захватил хлеб и скорее обратно.　

В землянке, где они жили вместе с Перевышко, на Генкином топчане лежал незнакомый офицер. Он поднялся навстречу:　

— Лейтенант Хаджиев.　

А Сашка добавил, ухмыляясь по-своему:　

— Вот видишь: мы первые встретились с Советской Армией.　

Хаджиев объяснил, что он из армии генерала Пухова (отдельный саперный батальон), а во вражеский тыл он и с ним два сержанта проникли для разведки и, главное, с целью захватить «языка». Встретились с одной из наших групп и решили обратиться за помощью к партизанам.　

— Ну, что, Гена? — спросил Перевышко, когда Хаджиев закончил. — Надо помочь, как ты думаешь? Они обещают патрончиков нам подкинуть, ну, и еще чего-нибудь. Только за этим придется идти на ту сторону… Приемлемо? Возьмешься?　

— А что не взяться?　

— Договорились…　

Но на первых порах Генка потерпел неудачу. На Олевские хутора, расположенные рядом с городом и всего в трехстах метрах от железнодорожного разъезда, частенько наведывались немцы в поисках съестного и самогонки, нередко даже в позднее время. И жила там одна вдова — партизанская разведчица и связная. Вот к ней-то и пришел Тамуров с группой лейтенанта Хаджиева.　

— Достань самогону и замани парочку охранников с разъезда, мы с ними поговорим. Не беспокойся: все будет шито-крыто.　

— Ох, какая неудача! — ответила женщина. — Вот ведь не больше часу тому назад были у меня двое. Я им две фляги налила — по стакану соли за каждую. Уж не знаю, придут ли еще: побаиваться стали… Посидите на всякий случай.　

До утра они караулили и пришли в лагерь с пустыми руками.　

На следующий день группа партизан случайно по пути остановилась на этих же Олевских хуторах. Хлопцы после боевой операции возвращались на базу и даже не помышляли о захвате «языка», но крестьяне показали им: вот в этой хате торчит пьяный гитлеровец, загляните. Заглянули. Прямо в сенях сидел перед самогонным аппаратом немец в расстегнутой шинели с ефрейторскими нашивками. В руках у него была кружка, и пустые оловянные глаза видели только капли мутной вонючей жидкости, стекавшей в эту кружку. Он не повернулся и не обратил внимания на то, что партизаны забрали его автомат, валявшийся на полу. Он уже не способен был ни защищаться, ни кричать о помощи. Однако хозяйка вступилась за него:　

— Нет уж, вы его у меня здесь не убивайте, а то фашисты дознаются. Уведите его в лес.　

— Такого и под руки не уведешь, — усмехнулся командир группы. — Ты, знаешь, принеси-ка нам мешок, да побольше.　

Принесла. И фашист только кряхтел и ворчал, когда его, как большого поросенка, затискивали в этот мешок.　

Так в мешке и приволокли в лагерь и со смехом показали начальству: вот, мол, какой трофей.　

— Очень кстати! — обрадовался Перевышко. — Пускай проспится, а тогда мы узнаем, какого вы «языка» достали.　

Нетрудно представить, как чувствовал себя с похмелья злополучный ефрейтор: голова трещит, кругом — русские, да еще не просто русские, а партизаны. Не сразу он понял, в чем дело, а когда понял, испугался: убьют! Ведь каких только ужасов не рассказывала о партизанах фашистская пропаганда… И он даже обрадовался, увидев офицерские погоны на полушубке Хаджиева. Бросился к нему, словно искал защиты, и, мешая немецкие слова с исковерканными русскими, начал упрашивать, чтобы его взяли в плен.　

— Хм… Дурак! — рассердился Перевышко, когда перевели его просьбу. — А сейчас он что — не в плену?.. Растолкуй