По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

Пленный — то ли он все еще не мог прийти в себя, то ли не верил — продолжал упрашивать офицера, старался разжалобить его, клялся, что он не «наци», что он «гутер дойче», что в Гамбурге у него семья. «Зээн зи маль», — бормотал он, показывая дрожащими руками новенькую фотокарточку, на которой рядом с ним сидела завитая женщина и два малыша. Это его семья. Они ждут мужа и отца. Он уже пострадал на войне: ранен под Сталинградом. Тяжело. После госпиталя съездил домой, повидал их. Вот это фото. И опять в Россию. Правда, его назначили в охранные войска, но ведь это тоже война. А он больше не хочет воевать, нет, он хочет в плен. Все, что он знает, пусть «руссише официр» спрашивает, — он все расскажет. Все-все!..　

Трудно было с ним разговаривать, и по-настоящему успокоился он лишь тогда, когда начался завтрак, — ему тоже принесли солидную порцию партизанского супа с мясом. Кормят, — значит, не собираются убивать. Суп оказался, вероятно, не хуже немецкого солдатского рациона. Пленник добросовестно выскреб миску, удовлетворенно вздохнул и, вытащив из кармана губную гармонику (ее не отобрали при обыске), принялся развлекать соседей по землянке сентиментальными немецкими мелодиями.　

— Вот это так! — подбодрил его кто-то. — Теперь ты с нами партизанить будешь.　

Засмеялись. Перевели. Ему тоже показалось забавно, согласно закивал головой: «Яволь!». Выпросив у кого-то из присутствующих красную ленту, он прикрепил ее на свою шапку и воскликнул, ткнув себя пальцем в грудь:　

— Партизан!　

* * *　

Утром 27 декабря из лагеря под Олевском вышли на восток семеро: лейтенант Хаджиев со своими двумя сержантами, Тамуров с двумя партизанами и немецкий ефрейтор, на которого взвалили мешок с захваченным на всякий случай продовольствием.　

Партизанам не привыкать ходить около фашистов, но на этот раз дорога предстояла трудная. Тридцать километров до линии фронта, которая проходила тогда　примерно по железной дороге Коростень — Овруч, были прифронтовыми километрами: охрана здесь еще строже, многие деревни сожжены, а в уцелевших деревнях — вражеские гарнизоны. К тому же путешествие с пленником требовало особой осторожности: кто знает, какие мысли в голове у этого немца?　

А немец безропотно нес свою поклажу, заискивающе улыбался, и, когда на полпути остановились на отдых в лагере одного из партизанских отрядов Житомирщины, он снова развлекал бойцов своей губной гармошкой.　

В этом Житомирском отряде взяли проводника — дорога была незнакомая, но проводник довел группу только до какого-то хуторка, до убогой хатенки мрачного, неласкового деда.　

— Дальше вот его просите. Дальше я не могу, а он знает. Доведет.　

Дед согласился:　

— Я доведу. Только наперед уговор: с вами еще одна пойдет. Она у моего брата прячется. Муж у нее командир, ушел на фронт, ей при немцах жить нельзя. И ребенок с ней.　

Хаджиев поморщился, Тамуров почесал за ухом: мало пленного — еще и за женщину с ребенком надо отвечать. Но старик был настойчив — заставил согласиться.　

Она пришла — маленькая, робкая, пальтишко на ней плохенькое, вещевой мешок, валенки каши просят. А на руках — крохотный ребенок, завернутый в байковое одеяло и теплую шаль. Сейчас он спокойно посапывает во сне, но в любой момент, не считаясь с обстановкой, под самым носом у немцев может задать такой концерт!..　

Двинулись. Черная ночь. Глухие выстрелы где-то. Зарево над горизонтом. Далеко впереди, как бы обозначая линию фронта, взвилось несколько осветительных ракет.　

Лес кончился. Шагая цепочкой друг за другом, продирались сквозь камыши. Здесь было болото, не замерзавшее даже в этот мороз, — не снег, а какое-то месиво, в котором выше щиколотки утопала нога.　

Немного не доходя до железной дороги, остановились. Старик пошел вперед, захватив с собой двоих, — что-то вроде разведки, остальные отдыхали. Женщина, опустившись на кочку, запушенную снегом, еле слышно сказала посиневшими от холода губами:　

— Кажется, больше и не встану.　

Ей приходилось труднее всех: ноги закоченели; в валенках — вода и снег; мешок оттягивает плечи; ребенок оттягивает руки. Генка всполошился — идет, нагруженный одним только своим оружием, и не поможет.　

— Давайте-ка я заберу у вас мешок.　

Надел, встряхнулся.　

— Ну, а теперь и ребенка давайте — ведь тяжело.　

Но женщина словно испугалась, отшатнулась даже.　

— Что вы! Нет. Я сама.　

Генку это покоробило.　

— Не доверяете.　

Один из сержантов, пожилой уже человек, объяснил ему с видом превосходства:　

— Ее правда. Она — мать. И обижаться нечего. Когда-нибудь ты и сам поймешь.　

Вернулась разведка.　

— Все в порядке. Можно идти.　

И действительно, когда они вышли к линии железной дороги, было совсем тихо. Но едва только поднялись на насыпь, откуда-то слева, очень близко, метров за двести, взлетели ракеты, зачастили автоматы и пулемет. Вся группа, как по команде, не сбежала, а свалилась в сугробы по ту сторону насыпи. Ребенок плакал. Генка подумал: «Эх, зачем связывались! Вот нарвались!..» Подполз ближе.　

— Тише!.. Вас не ранило?.. Тише! Убить могут!　

— Он не понимает, — шептала мать, тщетно стараясь успокоить сына. — Он не понимает.　

Вслед за пулеметами заговорил миномет — мины рвались правее.　

Тамуров нервничал:　

— Только бы до лесу! Только бы не успели пристреляться!.. Не поднимайте головы!.. Да что ты, крикун, ведь фашисты. Убьют.　

И крикун замолчал.　

— Неужели понял?　

(Рассказывая этот эпизод, Генка уверял, что маленький участник их экспедиции действительно понял слово «фашисты».)　

Кое-как добрались до лесу, а стрельба за спиной продолжалась.　

— Пошли! Пошли! — торопил Генка. Он знал, что и　под защитой леса останавливаться нельзя, но теперь он, по крайней мере, мог оглядеться. И увидел, что осталось их только четверо. Пятеро, если считать с ребенком. Проводник не пошел дальше железной дороги — он выполнил свое дело, довел. А Хаджиев, оба сержанта и пленный отбились, должно быть, куда-нибудь в сторону. И все равно останавливаться было нельзя.　

— Пошли! Пошли!　

Было у них условие — сигнал на всякий случай, если они потеряют друг друга в лесу, — два удара палкой по дереву и в ответ — один удар. Подать этот сигнал Тамуров решился тогда лишь, когда последние выстрелы затихли. Но в ответ на первый же удар опять началась стрельба, теперь уж с обеих сторон: сзади — от железной дороги и спереди — от шоссейки, которую еще надо было переходить.　

Опять!.. Но на этот раз стреляющие вслепую фашисты были значительно дальше, и ребенок, заплакавший было, скоро успокоился. Это развеселило Генку:　

— Понимает!