История Майты - Марио Варгас Льоса

– Откровенно говоря, не вижу тут ничего особенного. Все левые партии – московиты, пекинцы, троцкисты – спустя сколько-то лет приняли идею союза, совместных действий и даже слияния в единую партию. Почему у вас вызывает подозрение то, что вскоре сделалось вполне нормальным?

– Двадцать пять лет спустя, – насмешливо произносит он. – А четверть века назад троцкист никак не мог вот так, за здорово живешь, предложить нам сотрудничество с московитами. В ту пору это выглядело так, как если бы папа римский предложил католикам принять ислам. Подобное предложение было бы равносильно саморазоблачению. Московиты питали к Майте лютую ненависть. А он – к ним, по крайней мере на словах. Вы можете представить себе, чтобы Троцкий призвал сотрудничать со Сталиным? – Он с жалостью качает головой. – Это ясная игра.

– Я никогда в это не верил, – сказал Анатолио. – А многие в партии – верили. Я всегда защищал тебя и твердил, что это клевета.

– Если ты забудешь об этом, давай поговорим, – прошептал Майта. – Если нет, то лучше не будем. Это – трудная тема, Анатолио, я в растерянности. Был и есть. Много лет я блуждал в потемках, силясь понять это.

– Ты хочешь, чтобы я ушел? – спросил Анатолио. – Уйду сию же минуту.

Но не двинулся с места. Почему из головы у Майты не выходят сгрудившиеся во тьме обитатели соседних квартиренок, родители и дети, родные и сводные, делящие один матрас в духоте и вони? Почему они сейчас стоят перед глазами, если прежде он их никогда не вспоминал?

– Не хочу, чтобы ты уходил, – сказал он. – Хочу, чтобы ты забыл все, что было, и чтобы мы никогда больше не говорили об этом.

Невыносимо тарахтя, погромыхивая так, что дребезжали стекла, проехал по соседней улице автомобиль – наверняка древний и сто раз чиненный сверху донизу.

– Не знаю, – сказал Анатолио. – Не знаю, смогу ли все забыть и жить дальше как ни в чем не бывало. Что с тобой случилось, Майта? Как ты мог?

– Скажу, если ты настаиваешь, – с удивившей его самого решимостью ответил тот. Зажмурился и, боясь, что в любую минуту язык вдруг перестанет слушаться, продолжал: – Я был так счастлив после этого заседания. У меня было такое ощущение, будто мне перелили свежей крови, вот как подействовало на меня решение перейти наконец к действиям. Я был… ну, ты сам видел, каким я был… Вот из-за этого все и случилось. Я был взбудоражен, возбужден, воодушевлен… Это плохо, инстинкт заглушал разум. Мне хотелось прикоснуться к тебе. С тех пор как мы познакомились, мне много раз хотелось этого. Но я сдерживался, и ты ничего не замечал. А сегодня ночью я не совладал с собой… Знаю, что ты никогда не испытывал ничего подобного…

– Я должен буду сообщить об этом в комитет и попросить, чтобы тебя исключили.

– Я должен буду с вами попрощаться, – неожиданно говорит сенатор Кампос, взглянув на часы, а потом – в сторону зала заседаний. – Сейчас будем обсуждать законопроект о понижении призывного возраста до пятнадцати лет. Пятнадцатилетние бойцы – как вам это? Там среди прочих и школьники будут…

Сенатор поднимается из-за стола, и я – следом. Благодарю за то, что он уделил мне время, хотя, надо признаться, ухожу несколько подавленным и с горьким чувством. Такие тяжкие обвинения против Майты и трактовка событий в Хаухе как всего лишь подстроенной им ловушки не кажутся мне обоснованными. Сенатор улыбается с прежней любезностью.

– Не уверен, что стоило говорить об этом столь откровенно. Знаю, это мой недостаток. Особенно в данном случае, когда по причинам политическим предпочтительней было бы не вступать в эту грязь, ибо слишком многих можно ею забрызгать. Но в конце концов вы – не историограф, а романист. Скажи вы мне, что намерены написать социально-политическое исследование, я был бы нем как могила. А беллетристика – дело другое. Она проходит по разряду «не любо – не слушай, а врать не мешай».

Объясняю, что все добытые мною свидетельства, достоверные или ложные, мне годятся. Сенатору кажется, что я отверг его утверждения? Он ошибается; я отбираю свидетельства не по принципу их правдоподобия, а по силе производимого ими внушения, по изобретательности вымысла, по их красочности, по силе их драматизма. И, разумеется, я почувствовал, что он знает много больше того, что сказал мне.

– И это я повторяю как попугай, – отвечает он, нимало не удивившись. – Есть такое, чего я не скажу, пусть хоть с меня заживо кожу сдерут. Время – времени и время – истории, друг мой.

Мы направляемся к выходу. В кулуарах дворца многолюдно: члены комиссий, явившиеся переговорить с парламентариями, женщины с папками, активисты и сочувствующие, которые под присмотром каких-то субъектов с нарукавными повязками выстраиваются в очередь, чтобы подняться на галереи палаты депутатов, где сегодняшние дебаты по новому закону о воинской повинности обещают быть весьма жаркими. В изобилии представлены те, кто обеспечивает безопасность: жандармы с карабинами, агенты в штатском с автоматами, телохранители парламентариев. В зал заседаний им доступа нет, и потому они прохаживаются взад-вперед, не пряча револьверов в кобурах на боку или заткнутых за брючные ремни. Полицейские тщательно досматривают всякого, кто появляется в вестибюле, заставляют открывать портфели и сумки в поисках взрывчатки. Эти предосторожности не упасли от того, что в последние недели в здании конгресса произошли два теракта, причем один – с очень тяжкими последствиями: заряд динамита взорвался в сенате, и в итоге два человека погибли, а трое – ранены. Сенатор Кампос идет, хромая, опирается на палку, кивает направо и налево. Провожает меня до выхода. Мы идем как по минному полю – люди, оружие и политические споры создают гнетущую атмосферу. У меня возникает ощущение, что довольно будет самого ничтожного инцидента – и конгресс взорвется, как пороховой погреб.

– Как хорошо глотнуть свежего воздуха, – говорит сенатор в дверях. – Бог знает сколько часов я тут торчу и дышу дымом. Впрочем, в дело отравления воздуха свой скромный вклад вношу и я. Курю много. Надо будет бросить… Впрочем, я уже раз шесть бросал…

Он доверительно берет меня за локоть – но для того лишь, чтобы сказать на ухо:

– Насчет того, о чем мы говорили… Так вот, я ничего вам не говорил. Ни про Майту, ни про Хауху. И никто не обвинит меня, что я раскалываю левых демократов, воскрешаю полемику доисторических времен. Если вы упомянете мое имя, мне придется дать опровержение, – продолжает он как бы в шутку, но мы оба знаем, что этот легкомысленный тон звучит предостерегающе. – Левые решили предать