История Майты - Марио Варгас Льоса

– Не слишком ли дорого это обошлось? – говорю я. – Потому что Майта, Вальехос…

Прерывая меня, он говорит сурово и твердо:

– Быть провокатором и доносчиком – рискованное дело. Провалились и, само собой, поплатились. Такое уж это ремесло. Есть еще одно доказательство. Посмотрите на тех, кто выжил. Что стало с ними? Что делали они потом? Чем заняты сейчас?

Судя по всему, сенатор Кампос с годами утратил навык самокритики.

– Всегда думал, что революция начинается со всеобщей забастовки, – сказал Анатолио.

– Сорелианское заблуждение, анархистский изъян, – ответил Майта. – Ни Маркс, ни Ленин, ни Троцкий никогда не утверждали, что всеобщая забастовка – это единственный метод. Ты забыл про Китай? Как действовал Мао? Забастовками и революционной войной? Подвинься, сейчас упадешь.

Анатолио немного отодвинулся от края.

– Если план сработает, в Перу никогда не будет братания солдат и народа. А будет беспощадная война.

– Мы должны ломать схемы, отбрасывать отжившие формулы. – Майта прислушивался, потому что именно в эти часы начинали слышаться тихие звуки. Вопреки снедавшей его тревоге, он все же предпочел бы не говорить с Анатолио о политике. А о чем же тогда? Да о чем угодно, но только не о борьбе, потому что это устанавливало между ними абстрактную солидарность, безлично-братские отношения. – А мне это трудней, чем тебе, потому что я старше.

Они еле умещались вдвоем на узком топчане, скрипевшем при малейшем движении. Оба были босиком и по пояс голыми. Свет был погашен, в окошко проникал отблеск уличного фонаря. Снаружи время от времени доносилось сладострастное мяуканье кошки в течке.

– Признаюсь тебе кое в чем, Анатолио, – сказал Майта. За несколько часов он выкурил целую пачку. В груди кололо, но все равно хотелось курить. Томление снедало его. Он думал: «Спокойно, Майта. Ты ведь сейчас не наделаешь глупостей, Майта?» – Это самая важная минута в моей жизни. Уверен, Анатолио, что это так.

– Да, это так, – эхом откликнулся паренек. – Самая важная в жизни партии. И, бог даст, для всего Перу.

– В твоем случае все иначе, – сказал Майта. – Ты еще очень молод. Как и Пальярди. Вы только начинаете свою жизнь революционеров, и хорошо начинаете. А мне уж за сорок.

– Разве это старость? Это, кажется, называется «вторая молодость».

– Скорее «первая старость», – пробормотал Майта. – Я уж лет двадцать пять варюсь в этом. В последние месяцы, в этом году, особенно после того, как мы отделились и остались всемером, у меня в ушах все время звучит одно слово, и это слово – «отбросы».

Наступила тишина. И нарушали ее только кошачьи вопли за окном.

– Меня тоже иной раз тоска берет, – подал голос Анатолио. – Когда дела не идут, человек все видит в черном свете. А вот ты меня удивил сейчас, Майта. Потому что если я чем и восхищаюсь, то это как раз твоим оптимизмом.

Было жарко, и их руки, касавшиеся друг друга, были влажны. Анатолио тоже лежал на спине, и в полутьме Майта видел у края топчана его босые ноги – совсем рядом со своими. И подумал, что в любую минуту они тоже могут соприкоснуться.

– Ты пойми меня правильно, – сказал он, стараясь скрыть, что ему не по себе. – Я не потому в тоске, что посвятил свою жизнь революции. Этого и близко нет, Анатолио. Каждый раз, как выхожу на улицу и вижу, в какой стране мы живем, убеждаюсь, что ничего нет важней. А потому, что потерял столько времени из-за того, что не сразу вышел на верную дорогу.

– Если скажешь сейчас, что разочаровался во Льве Давидовиче и в троцкизме, я тебя убью. Что же мне – для собственного удовольствия читать этот талмуд?

Но Майта был не расположен шутить. Он был одновременно и возбужден, и подавлен. «Сердце как колотится, – сказал он себе, – как бы Анатолио не заметил». От пыли, скопившейся на книгах, бумагах, журналах, защекотало в носу. «Сдержись, не чихни или умрешь», – пришла в голову дурацкая мысль.

– Слишком много времени мы потеряли, Анатолио. На переливание из пустого в порожнее, на дискуссии, никак не связанные с реальностью. Утратили связь с массами, оторвались от народных корней. И какую же революцию мы задумали совершить? Ты еще очень молод. А я уже столько лет иду этой дорогой, а революция не приблизилась ни на пядь. И сегодня впервые почувствовал, что мы двинулись вперед, что революция – не мираж, а нечто живое, из мяса и костей.

– Успокойся, брат, – сказал Анатолио: он протянул руку и похлопал его по ноге. И Майта весь сжался, как будто ощутил не ласковое прикосновение, а удар. – Сегодня, на заседании комитета, когда ты так здорово обосновал свое предложение перейти к действию и спросил, сколько же еще мы будем попусту тратить время, твои слова задели всех за живое. Они прямо из самого нутра шли. Никогда еще ты так здорово не выступал.

Майта с усилием повернулся на бок и в туманной полутьме увидел на фоне книжной полки профиль Анатолио – кудрявую челку, гладкий лоб, поблескивающие зубы.

– Давай начнем новую жизнь, – прошептал он. – Выберемся из этой ямы на чистый воздух, вместо того чтобы плести интриги в гараже и в кафе, будем работать с народными массами и бить врага. Погрузимся в гущу народа.

Его лицо было совсем рядом с голым плечом юноши. В полутьме Майта едва различал его неподвижный профиль. Открыты ли у него глаза? Грудь равномерно поднималась и опускалась в такт дыханию. Майта медленно протянул влажную, дрожащую правую руку, опустил ее на обтянутое тканью брюк бедро.

– Позволь… – замирающим голосом пробормотал он, чувствуя, как горит все тело. – Позволь прикоснуться, Анатолио.

– И, наконец, есть еще одна тема, которой мы не касались, но, если хотим дойти до сути вопроса, коснуться обязаны, – вздохнув – я бы сказал даже «сокрушенно вздохнув», – говорит сенатор. – Вам известно, что Майта, разумеется, был извращенцем?

– В нашей стране в извращенцы записывают чуть ли не каждого политического противника. Доказать трудно. Это имеет отношение к истории с Хаухой?

– Да, потому что, по всему судя, там его и накрыли. Кажется, именно там его приперли к стенке и заставили работать на них. Нашли его ахиллесову пяту. Достаточно было один раз уступить. Что ему еще оставалось, как не продолжать сотрудничество?

– От Мойзеса я узнал, что он был женат.

– Все голубые женятся, – улыбается сенатор. – Самая распространенная маскировка. Его брак был не только фикцией, но и сущим несчастьем. И длился весьма недолго.

Судя по