История Майты - Марио Варгас Льоса

– Убильюс и остальные не пришли. Но на замену у нас появились добровольцы.

Вальехос остолбенел? Майта увидел, как оскал исказил его лицо? Или как лейтенант силится выглядеть спокойным? Услышал, как тот спросил вполголоса: «Убильюс не явился? И Эсекьель тоже? И Лорито?»

– Мы не можем отступить, товарищ, – потряс его Майта за руку. – Я тебя предупреждал, я тебе внушал: действие выбирает методы. Сейчас назад пути уже нет. Мы не можем отступить. Возьми этих ребят. Они прошли испытание, явившись сюда. Они – революционеры, какие тут еще нужны доказательства? Брат, неужели мы отступим?

Произнося эти слова, он убеждал себя самого и, вторя самому себе, повторял заговор для просветления: «Будь как машина, будь как солдат». Вальехос безмолвно вглядывался в него – с сомнением? – в попытке понять, совпадают ли слова Майты с его же мыслями. Но когда тот смолк, лейтенант уже опять овладел нервами и искусством принимать мгновенные решения. И подошел к школярам, слушавшим их диалог.

– Я рад, что это произошло, – сказал он, войдя в их строй. – Рад, потому что теперь знаю: есть на свете такие храбрецы, как вы. Добро пожаловать в борьбу, ребята. Хочу пожать руку каждому из вас.

На самом деле он начал поочередно обнимать их, крепко прижимая каждого к груди. Майта, сам не зная, как очутился среди них, тоже обнимал школяров и как в тумане видел среди них Гонсалеса и Кондори. Волнение захлестывало его. В горле стоял комок. Кое-кто из мальчишек плакал: слезы текли по их радостным лицам, а они обнимали Майту, Гонсалеса, Кондори, друг друга. «Да здравствует революция!» – крикнул один, а второй – «Да здравствует социализм!» Вальехос поднял руку, призывая к тишине.

– Я, наверное, никогда в жизни не был так счастлив, – говорит доктор Кордеро Эспиноса. – Так прекрасны были эти наивность и идеализм. Мы чувствовали себя так, словно у нас выросли усы и бороды, а сами мы стали выше ростом и крепче телом. Знаете, ведь ни один из нас не бывал в борделе. Я, по крайней мере, сохранял невинность. И тогда мне казалось, что я расстаюсь с ней.

– А обращаться с оружием кто-нибудь из вас умел?

– На занятиях по военному делу нам давали несколько уроков стрельбы. Может быть, кто-то стрелял из ружья. Но мы немедленно исправили это упущение. И Вальехос, покончив с объятиями, прежде всего объяснил нам, что такое маузер.

Покуда лейтенант обучал школяров обращению с оружием, Майта рассказывал Кондори и Гонсалесу о том, что произошло. Они не возмутились, узнав, что, по всей видимости, рассчитывать больше не на кого, не стали возражать, когда понятно стало, что революционеры – это только они да кучка зеленых юнцов. Слушали его сосредоточенно и вопросов не задавали. Вальехос поручил двоим мальчишкам пригнать такси. Фелисио Тапиа и Уасаскиче бегом кинулись исполнять приказ. Перекроили план операции. Разделившись на две группы, займут полицейский участок и отделение Гражданской гвардии. Майта слушал, краем глаза наблюдая за крестьянами. Скажет ли Гонсалес: «Видишь теперь, что у нас были основания сомневаться»? Нет, тот ничего не сказал – с непроницаемым лицом, с карабином в руках молча слушал Вальехоса.

– Приехали такси! – крикнул Перико Темоче, стоявший у ворот.

– Я никогда не был настоящим таксистом, – уверяет меня сеньор Онака, меланхолически указывая на пустые полки своего магазинчика, которым полагалось бы ломиться от разнообразных хозяйственных товаров и продовольствия. – Я всегда был директором и владельцем этого заведения. Хотите верьте, хотите нет, но у меня был самый богатый ассортимент товаров во всем Хунине.

Его желтое лицо перекашивает горькая гримаса. Сеньор Онака был излюбленной жертвой мятежников, без конца опустошавших его магазин. «Восемь раз, – уточняет он. – Последний налет был три недели назад, когда гринго уже были здесь. При них или без них – разницы никакой: та же хрень. А те явились в шесть, все в масках, заперли дверь и говорят: показывай, собака, где прячешь свое добро. Прячу? Ищите, что найдете – ваше. Я по вашей милости остался ни с чем. Ну, разумеется, они ничего не нашли. Вы, может, говорю, жену заберете? Это все, что у меня есть. Понимаете, я тогда и страх потерял. Вот в последний раз было: чего же, говорю, не прикончите меня? Потешьте душу, убейте человека, которому вы всю жизнь отравили. Из пушки по воробьям не стреляют, отвечает мне один из них. И все это – средь бела дня, в шесть пополудни, когда на улицах Хаухи полно нашей полиции, солдат и морской пехоты. Не это ли лучшее доказательство, что все они заодно?» Сопя, он глубоко вздыхает, бросает взгляд на жену, которая, склонясь над прилавком, пытается читать газету, поднося страницы к самым глазам. Оба они уже стары.

– Ну, поскольку она еще в силах обслуживать клиентов, я решил на своем форде податься в таксисты, – продолжает сеньор Онака. – Тут злая судьба свела меня с Вальехосом и впутала в его дела. Тут я и машину изуродовал и выложил дикие деньжищи за ремонт. Попал в аварию, раскроил себе бровь и еще посидел в каталажке, пока не выяснили, что я не виновник, а потерпевший.

Мы стоим в углу его обветшалого заведения: нас разделяет прилавок. На другом его конце сеньора Онака отрывается от газеты всякий раз, как входит посетитель за свечами или сигаретами – единственным, что вроде бы имеется тут в изобилии. Супругов Онака, японцев по происхождению, внуков иммигрантов, в Хаухе называют китайцами, на что сеньор Онака внимания не обращает. Но, в отличие от доктора Кордеро Эспиносы, он не воспринимает свои злосчастья философски и иронически. Заметно, что он пал духом и зол на весь мир. Он и доктор Кордеро – единственные из всех, с кем я говорил в Хаухе, кто открыто высказывается против «террористов». Все остальные, включая и тех, которые стали жертвами покушений, хранят гробовое молчание по поводу революционеров.

– Я только открыл магазин, как появился сын Тапиа с улицы Вильяреаль. Срочный, мол, заказ, сеньор Онака! Надо в клинику свезти одну больную сеньору. Сел за руль, парнишка Тапиа пристроился рядом и, помню, еще сказал: «Поскорей, а то она умирает». Артист! Перед тюрьмой стояло еще одно такси, загруженное винтовками. Я припарковался за ним. И спросил еще, помню, младшего лейтенанта Вальехоса, где же, дескать, та, что помирает? Он ничего не ответил. А вот второй, тот, что был из Лимы, Майта, что ли, его звали, упер мне в грудь ствол и говорит: «Хочешь жить, делай, что скажут». Я со