История Майты - Марио Варгас Льоса

ли его взяли в плен, целого и невредимого, а потом расстреляли по приказу свыше в высокогорье Уайхако в назидание офицерам, склонным к крамольным настроениям. Судья, предаваясь смутным воспоминаниям, перечисляет мне все эти версии и – соблюдая должную осторожность – дает понять, что склоняется к версии, по которой Вальехос был казнен лейтенантом Донго. Личная месть, противоборство идеалиста и конформиста, бунтаря и столпа режима – вот образы, отвечающие романтическим чаяниям нашего народа. Что, разумеется, не значит, что эта версия не может оказаться истинной. Несомненно в этой части истории – в том, что касается обстоятельств гибели Вальехоса, – лишь то, что она так и останется непроясненной. Неизвестно, сколько пуль он получил: вскрытие не производилось, а в свидетельстве о смерти об этом не упоминается. Показания свидетелей прихотливо расходятся в диапазоне от одной пули в затылок до изрешеченного тела. Несомненно лишь то, что в Керо был привезен труп Вальехоса, привезен на лошади, а потом доставлен в Хауху, где тело на следующий день было передано семье, которая перевезла его в Лиму. Погребен лейтенант был на старом кладбище в Сурко. На этом кладбище захоронения теперь не производятся, надгробья полуразрушены, дорожки же заросли бурьяном. Вокруг могильной плиты, где выбиты лишь имя Вальехоса и дата его смерти, буйно вымахала сорная трава.

– А вы видели, дон Эухенио, Майту, когда его привезли?

К Майте, не спускавшему глаз с полицейских, собравшихся внизу, где он оставил Вальехоса, постепенно стала возвращаться способность дышать, а с ней – и жизнь. Он по-прежнему лежал ничком, целясь в никуда из своего разряженного автомата. Старался думать не о Вальехосе, не о том, что может случиться с ним, а о том, как бы собраться с силами, встать и добраться до Перико. Набрав в грудь воздуха, поднялся, пригнулся и бежал, не разбирая дороги, не зная, стреляют ли по нему, пока не пришлось остановиться. Снова упал, закрыл глаза, ожидая, как вопьются в него пули. Ты умрешь, Майта, это и есть смерть.

– Что делать, что нам делать? – лепетал рядом с ним Перико.

– Беги, я прикрою, – задыхаясь, ответил он, пытаясь перехватить автомат и прицелиться.

– Нас окружили, – проскулил мальчишка. – Нас убьют.

Сквозь ручьи пота, застилавшие глаза, он увидел полицейских – они были повсюду: одни сидели на корточках, другие надвигались на него. Стволы винтовок глядели прямо на него. Губы полицейских двигались, до него доносились голоса, но слов было не разобрать. Но он и так знал, что они кричат ему: «Бросай оружие! Сдавайся!» Сдаться? Все равно застрелят или запытают до смерти. Он что было сил нажал на спуск, но автомат заело. Он несколько секунд бился с ним, но совладать не сумел. Рядом поскуливал Перико.

– Бросай оружие! Руки за голову! – рявкнули совсем близко. – Или вы оба покойники.

– Не хнычь, не доставляй им такого удовольствия, – сказал Майта. – Давай, Перико, бросай карабин.

Он далеко отшвырнул автомат и поднялся, обхватив ладонями затылок. Перико сделал то же самое.

– Капрал Литума! – Казалось, голос усилен мегафоном. – Обыщи их. Если дернутся – клади на месте.

– Слушаюсь, сеньор лейтенант.

Со всех сторон стали надвигаться фигуры в военной форме, с винтовками в руках. Он стоял неподвижно – усталость и озноб усиливались с каждой секундой – и ждал, когда подойдут вплотную, и был уверен, что начнут бить. Но, покуда обшаривали с ног до головы, его лишь толкали. Сорвали с пояса кобуру, обозвали конокрадом и жуликом, приказали вытащить шнурки из ботинок. Связали веревкой руки за спиной. С Перико Темоче проделали то же самое, и Майта слышал, как капрал Литума читал мальчишке нотацию, вопрошая, как же ему, сопляку, не совестно было становиться скотокрадом? Скотокрадом? Думают, они воруют скотину? От такой чуши ему захотелось расхохотаться. Тут его саданули прикладом между лопаток и приказали пошевеливаться. И он двинулся вперед, волоча ноги, потому что ступни болтались в башмаках, ставших чересчур просторными. Он больше не чувствовал себя машиной: теперь снова думал, сомневался, вспоминал, спрашивал себя. И замечал, что дрожит. Не лучше ли смерть, чем та горькая чаша, которую предстоит выпить. Нет, Майта, нет, не лучше.

– Припозднились с возвращением в Хауху не из-за двоих убитых, – говорит мировой судья. – А из-за денег. Где они? С ног сбились, ища, а найти не нашли. Майта, Гонсалес и мальчишки клялись, что всю добычу везли на вьючных лошадях, не считая той ерунды, которую дали сеньоре Теофрасии Сото, вдове Альмараса, за лошадей и Хертрудис Сапольяку за то, что накормила. Полицейские, взявшие группу Кондори, божились, что во вьюках не было ничего, кроме маузеров, патронов и кое-какой провизии, а денег – никаких. Проваландались довольно долго, допытываясь, куда же эти деньги могли деваться. И потому в Хауху попали только на рассвете.

Мы тоже прибудем туда позднее, чем рассчитывали. Несколько часов провели на площади в Керо, время пролетело незаметно, и вот уже быстро темнеет. Грузовик включает фары: я различаю только бурые, убегающие назад стволы деревьев, блестящие камни и камешки, на которых нас так трясет. Я рассеянно думаю о засаде на развилке дороги, о взрыве мины, о том, что в Хауху не попадем до начала комендантского часа и нас задержат.

– Так все же – куда пропали деньги из ограбленного банка? – спрашивает судья, неустанно предающийся воспоминаниям о тех событиях. – Их поделили между собой полицейские?

Это еще одна загадка, остающаяся на поверхности. Но здесь, по крайней мере, имеется след. Изобилие домыслов запутало дело. Насколько возросла сумма того, что было взято мятежниками в Хаухе? Сдается мне, сотрудники банка округлили цифры, а налетчики даже не знали, сколько они уносят, потому что пересчитывать им было некогда. Деньги ехали в сумках, навьюченных на мулов. Знал ли кто-нибудь, сколько там, в этих сумках? Вероятно, никто. Еще вероятней, что часть суммы перекочевала в карманы тех, кто арестовал смутьянов, ибо в банки вернулось лишь пятнадцать тысяч солей – много меньше того, что «экспроприировали» мятежники, и даже меньше того, что, по словам банкиров, было похищено.

– Возможно, это самое печальное во всей этой истории, – рассуждаю я вслух. – То, что начиналось как революция, пусть нелепая, несуразная, но все же революция, завершилось препирательством о том, сколько было украдено и кто сумел украденным поживиться.

– Такова жизнь, – философски отвечает дон Эухенио.

Он представил, что завтра напишут столичные газеты и что скажут товарищи из РРП (Т), и РРП, и компартии, когда прочтут преувеличенные, причудливо приукрашенные, сенсационные, желтые версии недавних событий. Представил себе пленум, который РРП (Т) посвятит извлечению уроков из недавних событий, и почти слышал интонации и модуляции голосов своих прежних товарищей, утверждавших, что действительность доказала правильность научного, марксистского, троцкистского