Бремя Господне. Евангелие от Ленни Белардо - Паоло Соррентино
– И это только начало.
– Почему вы так поступаете? Почему вы изменились?
– Потому что папа – не кардинал. Кардинал действует внутри коллегии кардиналов, папа – суверен.
– Да чтоб вас! Вы должны были следовать моим советам или, на худой конец, советам Спенсера! А не так!
– Ваше высокопреосвященство, ваша реакция решительно выходит за рамки приличия.
– Вы правы, святой отец, и я униженно молю вас о прощении.
– Не уверен, что этого достаточно, ваше высокопреосвященство. Вы хотите меня убедить, что я стал папой благодаря вам. Но мы оба знаем, что это не так.
93
Сестра Мэри, обращаясь к Войелло:
– Послушайте меня, ваше высокопреосвященство! Пий Тринадцатый оставит вас кардиналом и государственным секретарем не потому, что он вас боится, а потому что он святой. Запомните навсегда мои слова, ваше высокопреосвященство.
94
Кардиналы Кальтаниссетта, Спенсер и Войелло сталкиваются с тайной.
Кальтаниссетта. Какое оно, бремя Господне, Майкл?
Спенсер. Очень хрупкое.
Кальтаниссетта. Да, Майкл, невероятно хрупкое. Поэтому ты поможешь нам сделать его крепким.
Спенсер. Я пытался. Бесполезно.
Кальтаниссетта. Мы должны пытаться всю жизнь. Пытаться до последней секунды перед смертью. Это долг каждого священника. Наш долг. Мы придаем Богу вес!
95
Что по‐настоящему сделало церковь великой? Страх или терпимость? Чему учит история нашей церкви? Насколько великим было Папское государство, когда страх был частью нашего ДНК? И насколько ничтожным стало наше государство и наше влияние, когда мы начали уступать, проигрывать, сдавать позиции, становиться теми, кто всегда утешит и успокоит?
96
Ленни Белардо и Гутьеррес.
– В прошлый раз, в базилике, вы признались мне в том, в чем невозможно признаться. Это было чудесно. Ваше призвание – как мистическое просветление. Вы взволновали меня до глубины души, Гутьеррес.
– Я впервые об этом рассказал.
– Почему мне?
– Потому что вы мне доверились.
97
Ленни Белардо и Гутьеррес в саду монастыря затворниц в Ватикане[7]. Ленни просит у молодой монахини три лимона и кладет их себе на колени. В благожелательной, искренней атмосфере, которая постепенно рождается между ним и Гутьерресом, он готов ему открыться, как никому прежде.
– Мне бы очень хотелось, чтобы меня, как и вас, майским днем, в самом сердце церкви как будто бы пронзило молнией. Но я стал священником в отсутствие альтернатив. Из приюта сестры Мэри я прямиком перешел в семинарию, под покровительство монсеньора Спенсера. Затем он стал кардиналом Спенсером. После окончания школы и перед началом учебы в семинарии у меня была неделя каникул. Я впервые вышел в мир один. Поехал в Калифорнию, на пляж. И там привлек внимание некрасивой девушки, которая в то мгновение показалась мне самой прекрасной на свете.
– Как же вы привлекли ее внимание? Расскажите, прошу вас.
Ленни встает и начинает жонглировать тремя лимонами. Подбрасывает их так ловко, что они не падают.
– Оп-ля! Целую неделю мы были вместе. А потом я уехал в семинарию. Я раньше никому об этом не рассказывал.
98
Войелло, войдя без приглашения в комнату Гутьерреса (он поступает так со всеми, кроме папы), обсуждает с ним довольно важные стороны жизни и власти.
– Ваше высокопреосвященство, что вы делаете в моей комнате?
– Пришел в гости. А что, к тебе нельзя прийти в гости?
– Да… да… но вы никогда раньше не приходили. Я и не думал, что госсекретарю известно, где я живу.
– Гутьеррес, государственному секретарю все известно. Единственное, что ему неизвестно, – о чем вы с папой разговариваете. И теперь он желает это знать. Вы что, подружились? Что хорошего друг другу рассказываете?
– Ничего особенного. Всякие пустяки. Они не стоят упоминания.
– Значит, не хочешь об этом говорить?
– Лучше не надо. Не хочу предавать доверие, которое любезно оказал мне святой отец.
– Гутьеррес, милый, ты никогда не задумывался, как мне удается столько лет держать наше государство на плаву?
– Задумывался, и неоднократно.
– И к какому заключению ты пришел?
– Предполагаю, для этого нужно умение видеть картину в целом.
– Ровно наоборот. Никакой картины в целом, главное – не упускать всякие пустяки, как ты выразился. Догадываешься, как я узнаю всякие пустяки, о которых мне не желают рассказать?
– Нет… как?
– Выведывая чужие секреты и угрожая открыть их папе.
Войелло невозмутимо, уверенным движением просовывает руку между мягкими игрушками и достает пустую бутылку джина. Показывает ее Гутьерресу.
– Бутылка джина не делает меня алкоголиком.
Столь же невозмутимо, уверенным движением Войелло засовывает руку под одноместную кровать и достает большую коробку с парой десятков пустых бутылок из‐под джина.
– Согласен, одна не делает. Но целый склад – да.
– Кто вам нашептал, что я алкоголик?
– Забыл поделиться с тобой еще одним важным правилом руководства церковью: не раскрывать свои источники информации. Если надо что‐то сказать, соври. Так вот, дорогой мой Бернардо, давай больше не будем терять время. Ты мне скажешь, какие такие пустяки вы с папой рассказываете друг другу, а я никому не открою, что узнал это от тебя. Если не скажешь, мне придется открыто объявить, что у тебя есть очень серьезная проблема, и тебя навсегда отошлют подальше от Ватикана. А ты за его стенами пропадешь, потому что всего боишься. У этих стен много недостатков, но имеется одно исключительное достоинство: здесь ты чувствуешь себя защищенным от всего зла, что есть в мире. Да ты и сам это знаешь.
– Но что я должен вам рассказать? Это действительно пустяки. Сегодня, например, он с некоторой ностальгией вспоминал девушку, которую встретил в юности. Ну вот, в таком духе. Это самое серьезное, в чем он мне признался. В сущем пустяке.
– Ага, я так и знал!
– Что знали, ваше высокопреосвященство?
– Что церковь – женщина! А теперь слушай меня хорошенько, Гутьеррес…
99
Эстер, ты напоминаешь мою первую и единственную подружку. Но ты намного красивее. Эстер, не нужно стесняться своей красоты и не нужно ею хвастаться. Потому что Господь просит нас радоваться красоте. Тебя твоя красота радует? Эстер, наказание Господне никогда не связано с красотой. Никогда!
100
Эстер и Ленни Белардо.
– Вы спрашиваете, что меня тревожит, но вам это и так известно, вы же мудрый человек.
– Я не мудрый, а самонадеянный. Главное – расскажи, что тебя тревожит.
– Зачем? Вы и так все поняли.
– Затем, что, пока ты о чем‐то не расскажешь,
