Волк. Ложное воспоминание - Джим Харрисон

Мне стало скучно, чувствовалась усталость, сказал, голова болит, подышу свежим воздухом. Спустился к озеру, отчужденно думая о ней. Кажется слишком молоденькой, недоделанной, с детским обаянием, а я в семнадцать лет только мечтал и видел перед собой пышных грудастых женщин, которые предположительно визжат и стонут от наслаждения. Земля была в тот вечер тихой, полной ожиданий. Тем летом пришли известия о водородной бомбе, помню, как эта мысль восхитила меня, я думал своими наивными новозаветными мозгами, что земля сгорит, точно ватный фитиль, намоченный керосином, вселенная расколется, Иисус явится во Втором пришествии, сияющий светом, который идет от Его головы, как от солнца. Наше собственное солнце превратится в обугленный диск, холодная луна будет кроваво-красной, отражая вселенский пожар. Впрочем, на причале я себя никак не связывал с подобной катастрофой. Буду жить своими ожиданиями и неуязвимыми амбициями. Чувства мои были детскими, уши заполоняло лягушачье кваканье, до сих пор чувствуется запах просыхавших купальников. Где-то далеко в озере кто-то при полной луне ловил окуней. Голосов не слышно, но доносился скрип весел в уключинах. Рыбаки зажгли спичку, при вспышке их стало на секунду видно в кружочке света.

Я услышал шаги позади, но не оглянулся. Думал, просто мой приятель, не хотел вступать в разговор. Тут до шеи дотронулась мягкая рука, и она, к моему удивлению, попросила сигарету. В моем родном городе курящая пятнадцатилетняя девочка вызвала бы скандал. Она молчала, пока не выкурила до конца сигарету, потом сообщила, что в коттедже шел разговор обо мне и о моей крайней грубости. По утрам не умываюсь, кусаю вилку во время еды, говорю «а?», «угу» и так далее. Никому не помогаю. Я сказал, что, как будущий великий поэт, должен оставить цивилизованность цивилизованным. Она заметила, что я не похож на поэта, – кожа цвета какао после работы на стройке, волосы коротко стрижены под лопух. Судя по тону, судьба моя в ее представлении решена, – деревенщина, битюг, как мы в средней школе дразнили тех, кто мылся в душе, не сняв башмаки, перепачканные в навозе.

– А вы все, по-моему, куча чокнутых калек с долбаными мозгами.

– Зачем грубить? Я просто рассказываю, о чем говорили.

– А ты что думаешь?

– Не знаю.

Я глубоко вдохнул, разозлившись, как никогда в жизни. Подобная злоба предшествует кулачному бою, когда все кругом обведено в глазах красным контуром. Такое же чувство на футбольном матче, когда мимо меня прорвался полузащитник. В другой раз, будет он с мячом или нет, схвачу его за шею со своей позиции на средней линии просто от злобы на то, что он меня одурачил. А еще в Колорадо, когда другой мойщик посуды, который оказался боксером НССА[21], двинул меня пятьдесят раз, прежде чем я успел руки поднять, потом я его схватил, ткнул лицом в оштукатуренную стену, возил, пока кожу всю не содрал.

– Я утром уезжаю.

– Почему?

Я положил руку ей на плечо, повернул к себе, поцеловал. Она окаменела, губы не открыла. Потом снова целовались, лежа на пристани, теперь уже с открытым ртом. Обнимались около часа, у меня губы распухли, но она не позволила стащить трусики. Я о них терся, обхваченный ее ногами, кончил на животе. После чего мы расцепились, я дал ей свой носовой платок, сигарету и сам закурил.

– Я люблю тебя, – сказал я.

– Нет, не любишь.

Конец идиллии. Не могу без них дальше жить. Три-четыре на протяжении моей жизни поддерживали равновесие. На другое утро мы уехали. Я сунул под дверь спальни записку, повторяя, что люблю ее. Дверь внезапно открылась, она очутилась в моих объятиях в светло-голубой летней ночной рубашке. Мы обнялись, я провел руками по голой спине, ниже к бедрам, вперед, вверх к грудям, не прервав поцелуя. Потом вышел в застекленную дверь, сел в машину, не оглянувшись. Мой приятель уверенно ехал на скорости девяносто миль в час до Нью-Йорка, где мы остановились в обшарпанной гостинице, два дня бродили по Виллиджу, пока денег осталось только на дорогу домой. В первый вечер лифтер обещал прислать девку. Когда она постучала, мы чуточку испугались, потом полегчало после почти полной бутылки бренди. «По-французски пятерка, по полной программе десятка». Мы отправились посовещаться в ванную, пока она хлестала бренди. Решили, что двадцатка за двоих слишком сильно опустошит наши фонды, остановились поэтому на минете. Бросили жребий, я вышел первым. Вернулся в спальню, снял с себя все, кроме носков, вручил ей пять долларов. Она похвалила мой красивый загар, сама часто берет выходные, ходит на Джонс-Бич. Я лежал на спине, представлял себе ту самую девушку, будто это скользят и сосут ее губы, не шлюхины, что лишь приближало расплату. Легкая плаксивость, меланхолия. Оделся, пошел прогуляться, пока приятель получал свою долю радости.

Я прохаживался по Вашингтон-сквер, где собрались огромные толпы народа на концерт камерной музыки. Послушал пьесу Телемана, потом Монтеверди, только усугубив меланхолию. Когда вернулся домой в Мичиган, мы с год переписывались, а когда перебрался в Нью-Йорк в девятнадцать, она приезжала, но так меня и не нашла, потому что я часто менял жилье, чтоб не платить. Получив, наконец, длинное письмо, всплакнул. Она писала, что собрала чемодан, хотела пробыть со мной неделю перед школой, подружка ее прикрыла перед родителями, которые ничего не знали. На сиреневой бумаге с маленькими цветочками в верхнем углу, с ароматом сирени. Я его перечитывал десятки раз, пока оно сплошь не испачкалось пятнами эля, кофе, пота, истерлось на складках, сложенное в бумажнике. Читал в барах, у фонтанов, в Центральном парке, в музеях, на траве на берегу Гудзона у моста Джорджа Вашингтона, чаще всего в своей комнате, снова и снова в комнате. Оно означало какой-то ужасный конец, нечто навсегда утраченное. Она снова начнет встречаться со своим старым другом, а я был бы чем-то промежуточным, все равно что переспать с цыганом. Ну и ладно. В девятнадцать лет тело – все. Что у тебя еще есть? Дар тела, бесцельные ночи любви. Послал ей прощальный подарок – своего драгоценного Рембо издательства «Галлимар» в кожаном переплете, на тонкой гладкой бумаге, нацарапав на первой странице любовную записку: «Если передумаешь…» Окончательный конец идиллии.

Лет через пять услыхал, что она вышла замуж. Через девять лет ехал мимо ее дома в Вустере, штат Массачусетс. Зашел в соседнюю бакалею за сигаретами, надеясь случайно увидеть ее, пускай даже с четверней в коляске. С удивлением ощутил дрожь и трепет, оказавшись так близко к ней через столько лет, всего в одном квартале. Она не появилась, и