Волк. Ложное воспоминание - Джим Харрисон

фрикадельки, эльзасские улитки, рыбные супы. Или моя собственная мексиканская кухня, блинчики с курятиной, с огненным соусом чили, со сметаной, смягчающей горечь красного перца. Или вино. И галлоны янтарного виски. И старое средство от простуды, которым я пользовался в Нью-Йорке, Бостоне, Сан-Франциско, дома: сначала кварта свежевыжатого грейпфрутового сока, потом пол-галлона чуть теплой воды для дальнейшей очистки организма. После двух часов отдыха в темной комнате жаришь отборный филей с кровью и ешь его руками без соли. Потом с набитым животом, весь раздувшийся, принимаешь в темноте чрезвычайно горячую ванну, медленно потягивая самый лучший бурбон, какой можешь себе позволить, как минимум бутылку. Иногда уходит часа четыре, в зависимости от способностей. Потом спишь двадцать четыре часа, а когда просыпаешься, перед тобой новый мир, и без всякой простуды. У некоторых людей со слабым организмом бывает похмелье, только я тут не виноват. Я не врач. Идите к своему собственному врачу. Весь процесс можно проделать даже и без простуды, получив точно такое же удовольствие. Порой я добавляю на этапе ванны гаванскую сигару, только они теперь очень дороги и их трудно достать. Рецепт исцеляет и от меланхолии, вдобавок после этого долгие дни можно бешено трахаться. Устрицы с ним не сравнятся. Я съел однажды, надравшись, четыре дюжины устриц в бостонской устричной «Юнион», потом пошел в западный бар «Эдвардс», не в силах даже выпить, помня о живых еще, пусть слегка, устрицах, которые с каждым моим движением ворочаются в желудке. Дурно провел вечер в нудистском кино с бостонскими соседями, которые мастурбировали под газетами. Шир-шир-хрусть, шуршали газеты в темном кинотеатре. А еще меня рвало из-за моллюсков на улицах Глостера полными, гимнастически точными кувырками. Собралась довольно большая толпа. А еще я в больнице сжимал руку друга, умиравшего от гепатита с осложнениями. Он без конца шептал: «Всем художникам передай, даже на континенте и в Южной Америке. Никаких моллюсков, никаких грязных шприцев. Лучше принимать орально. Никаких устриц, если она вылезает из раковины, никаких моллюсков в месяцы без буквы „р“». Рука его ослабла в моей. Наши слезы капали с регулярностью метронома, у него теперь остановились. Я ждал, пока тело окаменеет, печень желтая, голая энцефалитная голова брызжет ядом даже после смерти. Накрыл лицо простыней, звонком вызвал сестру. Из-за выпиравшей под муслином печени казалось, будто он умер с футбольным мячом в животе, вполне кстати, потому что любил играть в футбол в Центральном парке. Потом пришла сестра.

– Поэт мертв.

– Что?

– Этот парень умер.

Она взглянула в лицо, опустила простыню.

– Правда. Вы его врач?

– Собственно, да. Практикую только в особых случаях.

Она вытащила две золотые двадцатидолларовые монеты, положила на невидящие глаза и вышла из палаты. Я сразу сунул золото в карман, попытался закрыть веки, которые рывком открылись, будто на резинках, или как презерватив, когда его скатываешь, а он снова раскатывается. Наконец, остановился на никеле и на кроличьей лапке, годами таскаемой при себе. Кроличья лапка выглядела странновато, это была лапка белого, а не американского кролика, такая длинная, что дотягивалась до кончика носа. Я снова натянул простыню.

Прощай, драгоценнейший друг, ты уже в самых дальних полях. Приветствуй Вийона и Йейтса. Ты обязательно сам пожелал бы, чтобы я забрал золотые монеты. В этих шикарных больницах просто сорят деньгами.

Безмолвное «да» на вопрос о золотых монетах как бы заполняло священную палату при моем уходе.

Как-то, много лет назад, у меня был старший, но гораздо менее разумный друг профессионал, который мне сказал после седьмой «Кровавой Мэри»:

– Тебе надо только рассказывать, как оно есть.

– Да ведь ничего не бывает, как есть, – ответил я с очень точной восточной улыбкой.

Компаса не было ни в рюкзаке, ни в кармане куртки. Я вылез из спального мешка и нашел его в папоротнике, разложенном, чтобы впитывал влагу. Стекло запотело, как часто делают дешевые часы. Очень дорогой немецкий компас, подаренный мне на Рождество. Не самый тонкий саботаж. Колбасники теряют сноровку, думаю, разглядывая сквозь скопившийся под стеклом туман колыхавшуюся красную стрелку. Получив, наконец, показания, не поверил, еще четыре дня назад знал, что не поверю. Впрочем, сунул в карман пакетик изюма, наполнил в ручье солдатскую фляжку времен Второй мировой войны и двинулся к своей машине, по-моему, милях в семи к югу с поправкой на юго-запад. Когда дойду до бревенчатой гати, встанет вопрос, куда поворачивать, влево или направо. Возможно, какой-нибудь финн-лесоруб разбил окно, сумел включить зажигание. Чудной народ, финны Верхнего полуострова. Едят одно мучное – пироги из теста с мясом, с брюквой, с картошкой. Много пьют; разозлившись, идут в бой с топорами и оленьими ружьями. Не слишком изобретательные: даже рецепт пирогов привезли из Корнуолла во время медного бума в прошлом веке. Финнов везли в качестве тягловой рабочей силы, поселили здесь из-за снега, холода, короткого лета. Здешняя местность напоминает другую, необитаемую планету, их родину. С одним я познакомился в баре, в прошлом году он сгрыз на спор небольшое кедровое деревце, имея фотографии в доказательство. Фактически беззубый, оставил в лесу зубы ради выигранного ящика пива. Еще я танцевал с одной финкой, которая показала левую грудь, отстреленную в результате несчастного случая на оленьей охоте. Шрам представлял собой точное зеркальное отражение очертаний кратера вулкана Лассен. Спрашиваю, не хотелось бы ей попасть в Смитсоновский институт[24] на обследование.

Что со мной стало бы, не будь лесов, куда можно вернуться; что б я делал, не будь больше «глубинки»? Не скажу, будто я хорошо ее знаю или по-настоящему хорошо себя чувствую в ней. В конце концов, это еще существующий чужой мир, хоть во многих местах и обрубленный, только язык его в основном позабыт. Кто-то считает тягу к этому миру генетической. Один мой дед лесоруб, другой фермер, поэтому я в Нью-Йорке на седьмом, на пятнадцатом этаже чувствую головокружение. Просто не могу привыкнуть к слоям и слоям людей над и подо мной. Смертельно мучаюсь в самолетах, только вряд ли тут одинок, хотя лет в двадцать пережил крушение небольшого самолета на Меггс-Филд в Чикаго. Его подхватил сильный поперечный ветер с озера Мичиган, самолет накренился и рухнул, как карточный домик, на полосу, потерял крылья, в конце концов остановился в нескольких футах от речного обрыва. Нас заволокло дымом горевшего корпуса. Я был пристегнут ремнем, при толчке с ног слетели ботинки, в голове вертелись разноцветные круги. Снимок уцелевших в катастрофе опубликовала «Чикаго трибьюн».

Никакой романтики нет в лесах, вопреки настоятельным утверждениям дураков. Романтика в прогрессе,