Волк. Ложное воспоминание - Джим Харрисон

Хилая дешевая палатка начала протекать в тех местах, где я касаюсь ее изнутри. Тряпки промокают. Когда-нибудь куплю дорогую нейлоновую палатку с полом, весом всего в пять фунтов вместо двадцати, которые весит матерчатая. Впрочем, потеплело, ветер стал слабым, легким. Понаблюдал сквозь полог за оленихой в сотне ярдов, пришедшей в сумерках напиться к ручью. Дневное животное. Почему не фавн? Упитанная, в летней темно-красно-коричневой шкуре. Потом она меня учуяла и бесшумно скакнула в кусты, мелькнув в зелени белой подпушкой задранного хвоста. Когда дождь прекратился, я встал, сварил пестрых бобов с резаным луком, вывалил туда банку нездоровой на вид аргентинской говядины. Возможно, пристрелили корову с больными копытами и языком. Запахали бульдозером, управляемым Богом в бронзированных темных очках, как в кино. Уничтожь это животное.

Утром сияло солнце и было тепло, поэтому я решил найти машину, забрать остатки продуктов. И удержаться от поездки за пятьдесят миль – сто туда и обратно – за четырьмя бутылками виски, за пятью, даже более.

С виски стану плаксивым, неловким, могу отрубить топором на ноге палец, наткнуться на какой-нибудь ядовитый дуб, утонуть в озере от судороги. Хотелось пойти к озеру; кажется, вдалеке на другой стороне виднеется что-то вроде гнезда скопы, подвешенного над камышами на сером сосновом стволе. Скоп очень мало осталось, хорошо бы увидеть вблизи хоть одну.

Второй бостонский период начался для меня с неудачной карьеры в колледже и двух лет безработицы. Ну, знаете, в перерывах между работой. Ищу чего-нибудь лучшего с нулевого уровня. Нынче образование – билет в будущее. Я не презираю банальности, в которых отражаются самые заветные наши мечты и надежды. Долго шел к мысли, что если включить их вдобавок к тысяче лирических песен в свой единственный постоянный словарь, я стану знаменитым и богатым, богатым и знаменитым. Вместо изгнания из «Ритца» за кривой зуб, один глаз, замасленное лицо и лацканы меня будут приветствовать литавры, барабанная дробь и кларнет Бенни Гудмена. Масло, конечно, не настоящее, даже не маргарин, – знак отличия. Сколько живу на белых страничках комической книжки, постоянно нуждаюсь в некой идентификации. Пускай будет масло. Иначе начнется подозрительное сопоставление, посыплются обвинения в походах по дешевым кабакам на Мемориал-Драйв. Девицы из Рэдклиффа[22] страдают нарциссизмом и далеко не полностью соблюдают гигиену. Это мой другой отличительный знак. Гальванизированный чан с горячей водой, с кружевной пеной «Даза», «Фаба», губкой, гигиеническими подушечками «Брилло». Нелегко, но оно того стоит. Уверен, вы меня поймете. Было это до времен клубничного или шампанского душа, до счастливых мирных дней, когда мыши превратились в ультрафиолетовые счетверенные малокалиберные зенитные артиллерийские установки. А я был уборщицей без лицензии вдали от дома, ползал без портфеля на коленях с губкой в одной руке, стиснув в другом злобном красном кулаке яблоко неуправляемого мира.

Так или иначе, пробуя во второй приезд взять новый старт, держа голову над водой, я каждое утро сидел в кафетерии «Хейес-Бикфорд», читал в «Глобе» объявления о работе. Ситуация слишком знакомая, чтоб веселиться и радоваться. Ученик кассира в банке, 333 доллара в месяц. Прочитал в статье в бостонском «Глобе», что хотя местные безработные ведут «безнадежную» жизнь, они все-таки «не теряют надежды», и пометил на обратной стороне анкетного бланка выяснить разницу в Полном Оксфордском словаре, когда в следующий раз приду в библиотеку. Всегда носил с собой, как минимум, десяток таких бланков. Они быстро обтрепывались, и когда их приходилось выбрасывать, уходило много времени на расшифровку заметок. Признаюсь, я тратил больше времени на заметки, чем на заполнение бланков. Иногда цветисто выписывал наверху имя, потом принимался вилять в связи с адресом, постоянным и местным, полностью лишаясь сил к графе социального страхования. Еще не дойдя до прежней работы, супруги, девичьей фамилии тещи и рекомендаций. Ждал определенного будущего момента, когда в благословенном приливе энергии начну заполнять их десятками, получу работу и двинусь наверх. Находился однажды на высоте двенадцати этажей над землей в отделе кадров в ожидании собеседования насчет творческой работы в отделе почтовой рекламы. Сидел, час читал деловые журналы, тайком облизывал руку, чтобы пригладить чуб. Нечего было таиться, секретарша, видно, забыла о моем присутствии. Смотрю, лацкан некрасиво топорщится от полного кармана бланков. Поискал глазами мусорную корзину, подумал, что она, наверно, стоит с другой стороны секретарского стола или спрятана где-нибудь в офисной мебели. Позади меня было окно, я встал, притворился, будто интересуюсь улицей внизу. Вытащил пачку анкет, положил на подоконник, пускай совершат групповое самоубийство на улице. Они летели пачкой несколько этажей, потом их подхватил порыв ветра, бумажки плавно разлетелись бумажными самолетиками. Хорошо бы, какой-нибудь астронавт проезжал на параде. Несколько человек взглянули вверх, включая полисмена на другой стороне улицы. Я быстро отскочил от окна.

– Я видела, что вы сделали, – сказала секретарша.

Думаю, не застрелиться ли, когда еда кончится, но сразу признал эту мысль слишком литературной. Буду держаться до 2000 года, пускай даже лишь для того, чтоб сказать внукам: в 1970-м я был в полном порядке. Природа в стране к тому времени совершенно исчезнет, не станет даже тепла свинарника, человечности коровьего стойла. Амбары превратятся в святыни, их серую дощатую кожу будут целовать с молитвой. Отпишу свое тело какой-нибудь медицинской школе, использую наличные, по прикидке сотню долларов, на покупку динамита. Хотя не смогу отменить выстрел в спящего гризли, Крипл-Крик, бойню на ручье Сэнд-Крик[23]. Последняя мне однажды приснилась, только женщины сиу обернулись белой мукой, плясали вокруг костра с черными и зелеными языками огня. Страна, разумеется, в наказание стала Германией, Миссисипи – наш Рур, Огайо – Рейн. Мой отец, смотритель заповедника, говорил мне об этом двадцать лет назад, но такова уж была его профессия. Хорошо, что он умер в 1963-м, прежде чем прояснились масштабы опасности, прежде чем выехала парадная платформа с кучей политиканов, которые выкрикивают и блеют лозунги и взаимные оскорбления. Акустический удар сокрушает головку детеныша норки. Нам это известно. Разве этого недостаточно? Если решить застрелиться, придется сжечь или закопать одежду и снаряжение, выкопать, пожалуй, глубокую яму вроде мусорной, чтоб туда упасть, или дыру, куда можно голому бросить ружье последним движением руки. Плоть – довольно хорошее удобрение, или лучше пища для хищников. Семейство койотов проживет на трупе несколько дней. Потом сквозь скелет прорастут травы, папоротник, пока его ради солей не сгрызут дикобразы. Поэтому в лесу редко видишь оленьи рога. Чересчур романтично. Люблю французские рестораны. Вполне достаточная причина не убивать себя: паштет из щуки, телячьи