Волк. Ложное воспоминание - Джим Харрисон
Будь я спесивым бессердечным миллиардером, забавно было бы «высадить» между Уиндермиром и Пенритом около сотни гризли или бурых медведей. Впрочем, нас самих немного осталось, по крайней мере, недостаточно, чтобы рассеяться по стране, которая ест конину, позволяет собакам жиреть на пирожных, страдать от сердечной недостаточности.
* * *
Одну апрельскую неделю чувствовалось особенное отчаяние и одиночество. Бостон два дня купался в трех футах дождя, и я звякнул одному знакомому в Вермонт, преподавателю одного из тех маленьких колледжей Новой Англии, которые оказались на удивление зрелыми, культивируя определенный стиль содержательного образования. Суть в том, что, в отличие от военно-морских сил, там из тебя делают не «мужчину», а делают джентльмена с особыми качествами. Потом, после выпуска, молодые люди, прежде незнакомые, опознают друг в друге «тьюлипбергцев». Отводят глаза, краснеют, тискают тайком друг друга в объятиях, шепчут пароль, взаимно лижут уши. В Гарварде, Йеле, Принстоне, Дартмуте подобные вещи не столь очевидны. Превосходство подразумевается, они принадлежат к «старой школе» до смерти, пусть тайно, замаскированные под радикалов или бедняков. Третьекурсник из Дартмута, летевший рейсом «Юнион» в Сан-Франциско, сообщил мне, что Роки[25] тоже дартмутский. Прекрасный, ничего не стоящий тип братства. Порожденный тевтонцами, он позволяет ничтожествам мысленно совокупляться в Государственном департаменте, пока мир гибнет где-то вдалеке. Так или иначе, я поехал в автобусе повидаться со Стюартом и его женой. По телефону он радостно объявил, что уже старший преподаватель с бессрочным контрактом. Я сказал, рад за тебя, за всю твою родню, а я временно в Бостоне, пытаюсь распутать психологические узлы в своей жизни. Знал, что это обеспечивает приглашение, – Стюарт из числа любителей обсуждать с людьми всякие вещи, помогать им встать на ноги, чтобы они умели с открытым лицом встречать муссонные потоки дерьма. Купил билет на автобусной станции на последние деньги, сообщив кассиру, что длинная-длинная извилистая дорога обязательно приведет в страну моей мечты.
Всю дорогу до Вермонта проспал, позабыв осмотреть многоэтажную геральдическую провинцию. Останавливались в каждой деревушке, забирая автомобильные бамперы, которые шофер совал в багажное отделение, и, пожалуй, единственного пассажира. По обеим сторонам улиц каждого городка сплошь тянулись старинные магазины, немногочисленные люди, замеченные за синим стеклом, напоминали мне жителей Джорджии или Кентукки. Когда двоюродные триста лет трахаются, начинаются нехорошие вещи. Это отчасти относится и к округу Ланкастер в Пенсильвании, где, как известно, супружеские пары произвели на свет полдюжины карликов-альбиносов. Когда наконец приехали в Тьюлипберг, я спросил у шофера, как пройти к колледжу, он ткнул пальцем за мое левое плечо и говорит: «Зависит от того, как ты хочешь идти». В журналах пишут про их остроумие и стремление сохранять молчаливое достоинство, отличавшее, по их мнению, отцов-пилигримов. Я поблагодарил с медленным и протяжным техасским выговором, добавил что-то вроде, мол, янки всегда рады посмеяться. У меня дома даже у смазчика хватило бы ума выбить из тебя дерьмо за невежливый глупый ответ. Его ореховые глаза сверкнули, как у норки на острие ножа.
Поднимался по длинному холму к колледжу, проверив в бумажнике адрес. Трудно представить здесь существование школы; заросшие плющом дома образовали один гигантский зеленый холм, если прищуриться. Спросил какого-то ученика, куда дальше идти; он назвал меня сэр. У парня большое будущее.
Позвонил в дверной звонок, Мона открыла, говорит, ну и вид у тебя, одна кожа да кости, и чмокнула в нос.
Сказала, он сейчас на уроке, придет домой к ланчу, в кабинете у него диван, где можно отдохнуть с дороги. Я лег на диван, долго и утомительно скучно фантазировал, как хорошо было бы трахнуть Мону, пока медведь-папочка преподает английский. Червяк не шевельнулся. В перспективе свиное сало. Встал, подошел к письменному столу, радуясь мысли пошарить в бумагах, прислушиваясь к двери на случай, если Мона решит меня проведать. Может, у нее есть мысль воспользоваться моим бедным телом, по-свински поваляться с утра.
Фактически Стюарт точно такой, как всегда, думал я. Стол завален корешками чеков, счетами дантиста, разноцветной рекламой общественно приемлемых читательских планов, а под всем этим в красной манильской папке лежала на первый взгляд пьеса, оказавшаяся сценарием, написанным лично старшим преподавателем. Могу поклясться, мечтает втереться в «медиа». Разумеется, в факультетском клубе никому не рассказывает, потому что бессрочный контракт выдан за недописанный труд о детских годах Уильяма Дина Хауэллса[26]. Начал читать рукопись с нарастающим интересом. Крупный план: дети топчутся на снегу у рекламного щита, юноша заперт на кухне, жалобно зовет свою мать. Читал я не настолько внимательно, чтобы история упорядочилась, запоминал куски, как запоминается коллаж с поспешного взгляда. За окном форсайтия гудела пчелами, теплый весенний воздух раздувал занавеску. За дверью слышались безыскусные предупреждения по радио. «Гром грохочет над озером Виннипесоки», – сказал как-то один гарвардский поэт. Читал, пока не «грянул» выстрел, пришлось на несколько страниц вернуться, чтоб выяснить, кто еще присутствовал в комнате, кроме главного персонажа. Никого. Самоубийство. Занавес, «панорама»: ноздри мертвеца, которым уже никогда не раздуться от гнева. Все улеглось назад в папку, полную модных горестей и академического сюрреализма. Вытащил из книжного шкафа мужской журнал. Три страницы целиком заполнены тошнотворной необычайно грудастой блондинкой. Сиськи в масштабах Гаргантюа. Судя по лицу этой девушки по соседству, по соседству либо притон, либо публичный дом. Сопутствующая подпись извещала, что девушка любит музыку, классическую и диксиленд, пиццу, Халиля Джибрана, чизбургеры с пикулями, интеллектуалов в континентальных костюмах, которые водят «Эм-Джи». Ошеломляющие контрасты. Вечер с ней начинается с капустного салата и сырной пиццы, потом тесный «Эм-Джи», бормотание и мычание между правым и левым огромным выменем. Но неделю назад в Кембридже я жарким днем видел девушку в инженерных сапогах, с сигаретой с марихуаной, которая останавливала свой мотоцикл «Триумф», 650 кубических сантиметров.
По радио теперь зудела заунывная версия «Зеленых рукавов», потом зазвонил телефон, и Мона выключила радио. Как странно, что подобная песня проживет сотни лет, придет из двадцатого века, сохранив в полной неприкосновенности меланхолическую силу. Стены кабинета глушили мелодию, однако поднимался запах форсайтии, моря, и я видел в цветущих во дворе фруктовых деревьях феодальную Англию с лесами в первозданной зелени, женщину
