Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева

И вдруг мальчик, нарушив затянувшуюся тишину, несмело спросил:

— Дядь, а на войне страшно?

Игнат, пребывая мыслями в нахлынувших волной воспоминаниях, вздрогнул от прозвучавшего вопроса и, не успев утаить потаённых слёз, непонимающе вскинул на Николку влажно потемневшие глаза.

— На войне страшно? — повторил еле слышно прежний вопрос мальчик.

Лесник ответил не сразу. Поднялся с сундука, где сидел молча, и неспешно подошёл к окну, в которое продолжало сыпать золотую россыпь летнее солнце.

Постоял какое-то время раздумчиво и только затем, обернувшись к Николке, медленно заговорил:

— В лесу порой и на зверя идти страшно, — помолчал, однако тут же продолжил: — А уж на войне как не страшно? Конечно, страшно. Бывалоча, всё внутрях дрожмя дрожит. А вокруг гвалт, грохот, дым, вой, — вроде как умолк снова, но, вздохнув глубоко, продолжил отвердевшим голосом: — Только перекрестишься, молвишь: «Господи, не оставь!» — и вперёд. Ни о чём-то уже и не думаешь. Одно только в голове, что враг перед тобой, а там и страх куда-то девается. Да и как, скажи, землю родную со страхом защищать? Это ж не дело! Прав я? Как ты думаешь?

И Николка понимающе отозвался:

— Ну да, прав!

— Вот и тебе, Николай, говорю, чтоб не боялся, когда Родину нашу защищать придётся, — и, вздохнув тяжко, добавил уточняющее: — А оно-то, верно, придётся: враг всё вокруг нас ходит, всё ходит, всё ему русский мужик не по нутру.

К вечеру появился отец, и уже утром следующего дня по ранней зорьке отвёз Игнат гостей на железнодорожную станцию.

Прощаясь с добрым лесником, Николкин отец искренне пообещал ему, что непременно привезёт сына на кордон следующим летом, да и сам Николка, потрепав мохнатую холку погрустневшего на привязи Трезорки, которого Игнат оставлял за верного стража, уверенным голосом доложил:

— Ты, Трезорка, жди меня! Обязательно жди!

И самое последнее, что прозвучало из уст Игната на станции при прощании и запомнилось, было:

— Ты, Николай, отучись своим наукам в школе год, а там летось я тебе пулемёт сварганю.

— Какой пулемёт? — мальчик чуть было не свалился с вагонной подножки. Оглянулся на лесника, а тот улыбается и говорит:

— Так самый обнаковенный и сколочу из деревяшек, колёсики из берёзовых чурок выпилю.

II

— Коля! Ты где? — не дожидаясь ответа, мать плотно притворила входную дверь, повесила ушастый замок и повернула в скважине ключ с резной бородкой.

— Тут я! — отозвался с улицы Николка, сквозь широкие щели в заборе наблюдая, как мать спрятала ключ от дома под короткой половицей на крыльце, как, проверив на всякий случай, дёрнула тяжёлый замок и быстро направилась к калитке.

— Не выпачкался? — нестрого спросила она и бегло осмотрела мальчика, одетого по-праздничному в белую рубашку. Потом осторожно извлекла из чёрной сумочки крестик на нитяном гайтане и со словами: — Дай одену! — бережно накинула на шейку крестик, который тут же, застегнув верхнюю пуговичку, тщательно упрятала на его груди. Только затем уверенно шагнула вперёд. — Припозднились мы с тобой, Коленька. Не опоздать бы?

Сызмала знал мальчик, что путь от Заводской стороны, где живут они, до центра города предстоит неближний, потому-то, вышагивая за спешащей мамой легко и споро, втайне надеялся, что часть пути, если повезёт, проедут на трамвае.

И они, удачно втиснувшись в переполненный трамвай, проехали до самого железнодорожного вокзала, где в дальние неведомые края тянут по стальным рельсам зелёные вагоны с пассажирами гудкастые, выдыхающие густой дым из широких труб паровозы, и машинистом на одном из таких огромных чудищ — его отец.

Только цель их вовсе не вокзал и тем более не паровозы. Сегодня они едут в храм Николы Рыбного.

В самую красивую церковь в Орле мама водит сынишку дважды в год — в мае и декабре. И всякий раз говорит:

— А как же, сынок? Надо! Не просто же так имя человеку при рождении даётся. Вот и святой угодничек Божий на всю жизнь верный защитник тебе — ты всегда помни его.

И сегодня, когда вынимала белую рубашку из сундука, ранним утром повторила то же самое.

Мальчик помнил, что в храме, куда они собираются, есть большая икона, с которой смотрит на всех святой Николай. Смотрит внимательно и строго, а глаза всё равно добрые-добрые.

— А Рыбный почему? Почему так? — отважился однажды спросить у матери.

Та ответила, но не сразу. Лишь помолчав какой-то миг, сказала:

— Так там же рыбные ряды. Раньше-то, сказывают, огромную площадь занимали. Там и сейчас рыбой торгуют. Потому, верно, и зовут храм Никола Рыбный.

На подъезде мальчик обнаружил из окна трамвая, что кресты, как ожидалось, ни на трёх луковичках белого храма, ни на куполе колокольни не искрились, хотя майское солнце во всю ярко лучилось в чистом небе. Нет крестов, а в выси, где бы им быть, чёрными штрихами беспорядочно чертило простор горластое вороньё.

— А кресты где? — простодушно спросил мальчик у мамы, которая и сама, не скрывая недоумения, смотрела в ту сторону, куда подвозил пассажиров дребезжащий трамвай.

Сообразить, что к чему, ещё не успелось, как увиделось и вовсе другое — напугавшее. Высоченный забор из свежего грязного горбыля глухим окружьем опоясал красивый храм, укрыл от людей, беспокойной недоумевающей толпой суетливо передвигавшихся вокруг.

Долго толкались в непонятном недоумении пришедшие на праздничную службу орловцы, среди коих больше было разновозрастных женщин в белых головных платочках.

— За ночь, ишь, каку ужасть понабили, ни горбыля, ни гвоздей не пожалели. Щедрые! — с нескрываемым негодованием в голосе негромко прозвучало рядом, когда Николка с мамой попытались протиснуться к плотно сбитому забору, охраняемому живым солдатским кольцом.

— Кресты скинули, уже и колокола вяжут, скоро наземь сбросят, — в несколько голосов отозвалась толпа на горько-ироничное «щедрые».

Из солдат кто-то молчал, грустно взглядывая исподлобья, а кто-то, наоборот, жестоко и упрямо гнал людей, прорывающихся к забору:

— Нельзя сюда! Нельзя!

И над всеми, взрывая неистово напряжённый воздух, с натугой прорывался лихорадочный крик-приказ:

— Уходите! Уходите все!

— Ты-то, тётка, куда лезешь? — высокий жилистый военный схватил мать за рукав и грубо оттолкнул: — Она ещё и парня за собой притащила!..

Николка вздрогнул — ему показалось, что в том человеке узнал командира с полигона, однако, вглядевшись повнимательнее, мальчик облегчённо выдохнул: ошибся!

Последние слова, яростно брошенные в лицо грубым военным, напугали женщину так, что она поспешила увести сына от греха подальше.

В битком набитый трамвай на этот раз влезть им не удалось, да и следующий ждать — надежд было мало: домой понуро