Останемся друзьями - Хейзел Хейс
Коннор-с-улицы играл в футбол за школьную команду и был ярым болельщиком «Ливерпуля», поэтому его похоронили в футболке их команды. Я помню, как красная ткань ниспадала с маленькой фигурки, хрупкой и тонкой от изнурительных месяцев химиотерапии. Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы заглянуть в гроб. Лежащий с бледным лицом и щеками более румяными, чем при жизни, в складках белой атласной обивки он напомнил мне пластиковых кукол, пустых внутри, которых я катала в игрушечной коляске.
Целый день соседи приходили и уходили, навещая покойного в его доме, принося еду для семьи и постоянно подогревая чайник, несмотря на знойный день. Смутно помню, как кто-то из взрослых сказал, что жара может испортить прощание, но когда я поинтересовалась почему, никто мне не ответил. Едва увидев мертвого, я захотела уйти. И по сей день мне не вполне понятна основная причина моего отторжения: осознание, что тело не было Коннором, или то, что, казалось, я одна это понимаю.
Сложно сосчитать, на скольких похоронах я побывала с тех пор, но бабулины стали самыми тяжелыми. Она всегда была крупной, крепкой женщиной – даже смех у нее звучал мощно, – и вот она лежала передо мной в этом узком ящике и вполне в него помещалась. Я наблюдала за тем, как родные касаются ее рук, целуют в лоб и шепчут ей на ухо слова прощания, и восхищалась той любовью, которую они все еще испытывают к мертвому телу. Мне же не только не удавалось его любить, но и не получалось подавить негодование от того, что это непонятное нечто выглядит прямо как бабушка, хотя вовсе ею не является. Происходящее воспринималось как жестокий розыгрыш.
Бабуля долго болела, и я, разумеется, находила утешение в мысли, что она отмучилась, но на чисто эгоистичном уровне мне хотелось хоть немного облегчить боль утраты. Мой врожденный инстинкт собирать информацию о беспокоящей теме в данном случае не помогал: сколько ни изучай смерть, бабушка все равно не вернется, а я по-прежнему буду ее оплакивать. Хотя религию я отвергла еще в юном возрасте, отчаянно хотелось верить в нечто, способное унять боль в душе. Увы, не получалось. К церкви я испытываю почти то же самое, что к мертвым телам: и то, и другие способны даровать покой, но только если вы готовы закрыть глаза на суровую правду жизни. Я не нахожу никакого утешения в шептаниях с мертвецом, как и в шептаниях с выдуманным Богом. Хотя порой завидую тем глупцам, которым от этого становится легче.
Тео кивает, давая понять, что закончил, и я провожаю его на место.
Во время погребения льет дождь: жирные капли в форме луковиц падают на зонтики и землю, превращая ее в кашу. Затем промокшая процессия спешит к небольшому пабу дальше по улице, а я забегаю в отель по соседству, чтобы оставить наши вещи. Седая управляющая показывает мне убогую комнатушку наверху с ковром, занавесками, обоями и покрывалом разных оттенков розового. Я предпринимаю тщетную попытку высушить обувь с помощью надрывно жужжащего пластикового фена и все это время размышляю над тем, сколько таких фенов успели украсть, прежде чем владельцы решили прикрепить этот к стене коротеньким шнуром. В конце концов плюнув на затею с сушкой, я заползаю на кровать, где лежу на спине в полной тишине пять восхитительных минут, после чего вновь натягиваю свои теплые влажные ботинки и отправляюсь в паб.
Там вокруг деревянных столов уже столпилась родня Тео и с мрачным видом потягивала напитки, разговаривая вполголоса. Сквозь бутылочно-коричневые окна почти не проникает свет, и глазам требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к полумраку. Ничего общего с ирландскими поминками. У нас по крайней мере после похорон можно немного передохнуть от скорби: по сравнению с этим поминки моего дяди – настоящая гулянка.
Джослин стоит у бара и заказывает, вероятно, уже третий или четвертый напиток. Тео поглощен разговором с Дарреном. Я замечаю Майю, сидящую в одиночестве, и направляюсь к ней. Она заказала мне тарелку овощного супа, и, хотя он уже остыл, я до глубины души тронута вниманием.
– Голодная? – спрашивает Майя, когда я набрасываюсь на еду.
– Как волк! Ничего не ела весь день. Ну кроме шоколада…
– Шоколад – не еда.
– Ну я его ела, – отвечаю я, и она закатывает глаза. Затем роняет подбородок на ладонь и с кислым выражением оглядывает паб, забитый престарелыми белолицыми консерваторами.
– Я словно в «Прочь»[8] попала, – говорит она.
Повертев головой, я смеюсь.
– Удивительно, что нет вывески «Чернокожим, ирландцам и собакам вход воспрещен», – замечаю я.
– О, есть, – невозмутимо отвечает Майя. – Перед твоим приходом я попросила ее снять.
– Какая заботливая подруга!
Я привлекаю внимание официантки, чтобы заказать напитки. Майя за рулем, поэтому я прошу принести один бокал вина.
– Суп и вино? – вскидывает бровь Майя.
– Справедливо, – говорю я и опять поворачиваюсь к официантке. – Можно также картошку фри, пожалуйста? И отдельную тарелку?
– А тарелка для чего? – спрашивает Майя.
– Свою часть хочу побрызгать уксусом.
– Я не говорила, что буду картошку, – возмущается подруга, но мне достаточно взглянуть на нее и она сдается, на губах расплывается ухмылка.
Вскоре я уже сижу с картошкой фри и вином. Я даже сняла под столом влажную обувь. Не припомню, когда в последний раз я чувствовала себя так хорошо.
– Осмелюсь спросить, как ты? – говорит Майя.
– В данный момент просто отлично.
– А за пределами данного момента?
– Не очень.
Вернувшись из Парижа, первой я позвонила именно Майе. Рассказала ей о произошедшем, и хотя я забыла некоторые подробности, поскольку во время главного представления была в стельку пьяной, самое основное я изложила. Несколько дней после моего возвращения подруга убеждала меня, что я не монстр, а справившись с этой задачей, принялась убеждать в том, что и Тео (который так и не связался со мной) не монстр. Случившееся – яркий пример моего черно-белого мышления, и именно Майе часто приходится напоминать мне, что практически все на этом свете окрашено в бесконечные оттенки серого. Последнее время я почти ей не звонила, ссылаясь на занятость; она наверняка понимает, что на самом деле я упивалась жалостью к себе, тем не менее меня не попрекает.
– Как у вас сейчас? – спрашивает подруга.
Мне не хватает духу признаться, что
