Волк. Ложное воспоминание - Джим Харрисон
Сан-Франциско. Надежда: вот он, мой золотой город. Разглядываю толпы народа, толкающегося в полдень на Джиэри-стрит. Носят шерсть, как указывают путеводители, очень элегантные. Наверно, не мой район города. Высаживая меня, музыкант сообщил, что ему обещали ангажемент в «Черном ястребе», и предложил подбросить туда. Пожалуй, мне не по деньгам. Галстук запутался в веревках спального мешка, сунутого в ячейку камеры хранения на автобусной станции. Потеряв ключ, лишаешься движимого имущества на сумму в семнадцать долларов. Кругом хорошенькие девушки, надеюсь, судьба мне подарит одну. Вверх по Полк-стрит, мимо Сакраменто, вверх по угрожающе желтой Грант-стрит к Грин-стрит возле берега. Перешел Коламбус, чуть не сбитый автобусом. Стукнул в дверь, где должен жить один бывший приятель и где голову можно сложить. Седоватый мужчина открыл с подозрительностью. Вроде бы друг мой месяц назад уехал в Ванкувер. Что же мне теперь делать? Ничего, просто купить газету, искать комнату.
Шел, пока не возникло желание снять сапоги. Чувствуется, как носки намокают от лопнувших водяных мозолей. Эти сапоги предназначены для верховой езды, больше ни для чего. Наконец нашел комнату в двух-трех кварталах от Оперного театра под эстакадой хайвея на Гау-стрит. Дешевая, даже с учетом рева автомобилей и грузовиков над головой. Забрал спальный мешок, заплатил за две недели вперед, после чего на вечную жизнь оставалось семь долларов. Долгими глотками выпил бутылку сотерна, принял снотворное, лег в постель. Когда проснулся около полуночи, бумажник исчез из тумбочки, дверь стояла слегка приоткрытой. Как глупо. Должно быть, кто-то открыл замок маленькой целлулоидной пластинкой. Шестьдесят шесть центов мелочи и никаких документов, удостоверяющих, кто я такой.
Выловил из бобровой запруды массу мальков речной форели, жалея об отсутствии сачка. Где родители этих маленьких рыбок? Завернул их в траву, в папоротник, уложил в мешок, двинулся назад к лагерю. Будь я вороном, добрался бы туда за пару минут.
Чьи-то лапы наследили вокруг палатки, но ничего не тронуто. Маленький запас продуктов подвешен недосягаемо для животных и разумных тварей. Обезьяна составила бы представление о веревке. Пришлите, пожалуйста, японских снежных обезьян, пускай одержимо здесь носятся. Опустил к ручью голову, напился, умылся. Долго жарил рыбу до коричневого цвета, всю съел с солью, медом, хлебом. Осмотрел ружье, протер запотевшее дуло собственной косынкой, быстро проверил действие, глядя, как вылетают пули. Кушай, комми, смертельный свинец, приговаривал я, целясь в свой дымящий костер. Возьмем под контроль оружие, перестанем убивать героев. Пусть оружие носит только полиция и солдаты, получив возможность убивать любого по собственному желанию. Кавалеристы из «спрингфилдов»[47] палят в индейцев, вооруженных топориками и луками со стрелами. Я однажды стрелял из охотничьей винтовки Шарпса. Годится для носорога, заряд тяжелый, как круглая дверная ручка. Имею право оставить при себе оружие, не собираясь стрелять в президентов и лидеров. Пистолеты, впрочем, вне закона. Дурные машины. После волнений в Детройте все носят их при себе. Можно палец себе на ноге отстрелить. Ничего в них хорошего нет без существенной практики. Прошло десять лет с тех пор, как я стрелял в млекопитающее. Подумывал об охоте с луком, но и она казалась нечестной. Опытный лучник способен кого угодно убить, даже слона, выстрелив в печень утяжеленной стрелой. Развелось столько оленей, благодаря нарушению естественного природного баланса в связи с гибелью хищников, что на них приходится охотиться. На мой взгляд, освежеванный подвешенный олень слишком похож на висящего человека: передние ноги напоминают атрофированные руки с содранной кожей, простеганной мышцами, сухожилиями, связками, малым количеством желтого жира. Сердце большое, теплое. Добравшись до брюха, вспарывая живот, пищевод, идешь дальше, вываливаются кишки. Осторожно продвигаешься вокруг заднего прохода, чтобы не задеть желчный пузырь и прямую кишку, потом оленя можно рубить. Внутренности исчезают назавтра, превосходный обед для пары лис. Особенно вкусна печень молодого оленя, хотя мне больше нравится жареный филей. Ел жареное сердце, но сходство с моим собственным несколько портило удовольствие от блюда. Думаю, вегетарианцев было бы гораздо больше, если б каждый забивал свою плоть. Англичане и французы едят конину, но в разговорах с ними это не очевидно. Один мой приятель в Монтане потерял лошадь, захромавшую на речном берегу; ночью лошадь оступилась, упала и сломала шею о речные камни. Это была прекрасная лошадь, приятель горевал несколько недель. А когда вернулся на следующий день после гибели лошади, она исчезла. Гризли утащили лошадь примерно на четверть мили вверх по течению через заросли, съели все, кроме желудка. Торжество силы и аппетита. Еще следы лап двух детенышей, но двухлетний детеныш весит несколько сотен фунтов. Может быть, это звучит бессмысленно сентиментально, однако я бы скорей застрелил человека, чем гризли или волка. Разумеется, никогда не стрелял ни в кого из троих, если на меня не нападали, а волки на людей никогда не нападают, несмотря на возводимые на них поклепы. Известно, что гризли бросаются на людей, и, естественно, люди с существенным постоянством бросаются на людей. Я имею в виду, не во время войны, а в повседневной жизни, на улицах. Служащие скалят зубы, впиваются в горло партнеров. Секретарша замечает, мистер Боб, ваш галстук от графини Мары запачкан кровью. Кулачные бои. Налеты. Гангстерские разборки. Бирмингем. Детройт. Чикаго. Драки в барах. Удрученная жена хлещет мужа. Муж бьет жену в нос. Широко распространен обычай колотить детей.
Сидел на кровати, чувствуя себя очень глупым, обезумевшим, почти в панике: хорошо бы оказаться дома в Мичигане, наверху в своей постели под оливковым шерстяным одеялом времен Второй мировой войны, натянутым до подбородка. Но когда я уходил, отец сказал многозначительно, хотя и добродушно: «Можешь оставаться, пока писюки-мураши не выпустят тебя в замочную скважину». Провинциальный юмор, местный колорит. Должно быть, в этом городе полным-полно воров. Их давно называют карманниками; к счастью, мне, в отличие от Марло[48], не выткнули глаз в невинном сне. Надеюсь, вор потратил семь долларов на вино, потом аккуратно упал под колеса кэба, разрезавшие
