Волк. Ложное воспоминание - Джим Харрисон
Я быстро выпил чашку кофе, спросил официантку, как выйти из города на 40–80 ради долгой одинокой поездки через Неваду в Рино. Она говорит, что хотя живет тут всю жизнь, так и не сумела разобраться в дорогах. Знает дорогу в Прово и дорогу в Хербер, только это в другой стороне. В мозгах у нее полно чаячьего помета, кузнечикового масла, возможно, поэтому она подавальщица в столовке.
– Симпатичный у вас городок, – говорю.
– И мы тоже так думаем, – отвечает она, пряча в улыбке зубы. Слегка зеленоватые. Нехватка кальция?
Бродил, пока не нашел веселого полисмена, у которого спросил дорогу. Он взглянул на меня, словно в спальном мешке были спрятаны автоматы с отравленными пулями, но указал путь с необычной для восточных городов любезностью. Весь этот здешний народ, опять думал я, – никакой содомии, кровосмешения, наркотиков, порнографии, просторные, безупречно чистые кухни, свежие девушки умеют готовить собственную подливку. Понадобилось, как минимум, два часа, чтобы добраться до какой-нибудь шоссейной развязки, но приятно было идти мимо росистых изумрудно-зеленых лужаек, уютных бунгало, не считая кустов с рано проснувшейся дворнягой. Зажал в руке пятидюймовый нож с выкидным лезвием, прошел назад с квартал под псиный лай и рычание. Жуткая с виду помесь гончей с терьером. Если бросится, придется нанести в мохнатое горло единственный режущий молниеносный удар. В действительности он цапнет меня за руку, прежде чем я успею открыть нож. Шустрые шельмы. И нельзя же идти, выставив открытый нож, иначе каждая мамаша на улице, которая бодрствует, готовя завтрак, кинется вызывать полицию, а мой неаполитанский нож с костяной ручкой вечно вызывает подозрения у блюстителей закона.
Остановился в кафе для водителей грузовиков у хайвея, выпил кофе, внимательно пригляделся к шоферам. Хотя знал, они меня не подвезут по «страховочным» соображениям. На каждом ветровом стекле предупреждение: ПЕРЕВОЗКА ПАССАЖИРОВ ЗАПРЕЩЕНА. Сел рядом с типом средних лет вроде битника, который коротко на меня глянул из-под головной повязки.
– Не подбросите?
– Деньги есть на бензин?
– Конечно.
Наконец с ветерком по Неваде в «додже»-развалюхе с безработным музыкантом. Чувствовалась неловкость на пути до Большого Соленого озера и Вендовера, въезда в Неваду, по негостеприимству занимающую второе место в стране сразу за Техасом. Добрались до Элко, остановились чего-нибудь перекусить и четыре часа проболтали о джазе, полностью разобрав по косточкам «Юкатанское золото», по его выражению. Еще через двадцать четыре часа въедем по мосту Бей-Бридж в Сан-Франциско, если, конечно, машина выдержит стоградусную невадскую жару.
* * *
Я покинул засаду в папоротниках приблизительно в середине дня, солнце теплое, в дымке, легкий ветерок придерживает комаров. Озеро покрылось рябью, ветер гнал воду маленькими волнами к дальнему берегу. Чувствуется радостное возбуждение по неизвестной причине – собственно говоря, лес, в котором я стою, вполне может быть дальней китайской провинцией четыре тысячи лет назад. Небо даже не оскверняет след реактивного самолета, птицы днем молчат, одинокий гриф-индейка парит так высоко, что его едва видно. Можно поговорить самому с собой по-китайски, посмотреть, не просочилось ли ФБР в болота. Решил было пройти вокруг озера дальше, осмотреть новые территории, но отказался от этой идеи в пользу рыбалки в устье ручья или в бобровой запруде. Хочется наловить на обед рыбы, после чего легко придет сон без фантазий о виски.
Вода в устье ручья оказалась довольно мутной, без ясной утренней прозрачности. Авторы статей в журналах «о природе» постоянно говорят о воде, «чистой, как джин». На мой собственный вкус водка чище. А потом, у огромного большинства подобных писателей увечные мозги, они реально ничего не знают о дичи, о которой рассказывают, кроме способов ловить и убивать. Медленно, осторожно двигаюсь к бобровой запруде, стараясь не шуметь. Предупредительное «шлеп» слышу, еще не видя запруду. Бобер-папа настороже, уже нырнули в домик, гадая, кто вторгся в их личные владения. Звуки вроде шлепанья лопасти весла по воде. Греби тихо, говорил отец, иначе спугнешь окуня. Жаркая молния испугала меня, и я забыл. Последовало его любимое ругательство, использовавшееся только в мужской компании: «долбани тебя Иисус Христос на вагонной платформе». Я обычно к нему прибегаю в ответ на невинные взгляды. Начал ругаться в пять лет, причем применение мыла и неудовольствие никогда меня не обескураживали. Одна девчонка заметила: мой папа никогда таких слов не употребляет. Я не твой папа и не желаю тут дуться в «бьюике-дайнафлоу». А еще говорила она в «Русской чайной»: секс бывает жутко скучным. В старом доме или с карциномой прямой кишки. Роюсь вокруг пня в поисках червей, многоножек. Не люблю иметь дело с многоножками и коридалами, хотя они служат хорошей наживкой на достаточно мелком крючке. Обманчиво вкусной. Обманываю рыбу и ем ее тело. Сижу в болоте, пока не пробежит серая куропатка, отстреливаю ей голову, насаживаю тушку на зеленый ивовый прут, сперва выпотрошив, потом жарю. В конце концов, мы в нетерпении всегда ели их полусырыми. Терзали почерневшую кожу, воображая себя дикарями. Испытываешь странное ощущение, находя наконечник стрелы на вспаханном поле, в русле реки, в овраге, где земля подверглась эрозии. В молодые годы считаешь все леса «охотничьими угодьями», и найденный в подтверждение наконечник стрелы, след присутствия древних охотников, радостно ошеломляет. Теперь почти с проклятиями читаю недозрелого Сетона, Кервуда, Джека Лондона, всего Зейна Грея, Кеннета Робертса, Уолтера Эдмондса. Я ведь даже не служу в заповеднике. Отец отдал земле всю жизнь, получив от своих трудов мало радости. Мои жалкие радикальные симпатии склоняются к динамиту или к пластиту. Впрочем, я не собираюсь причинять вред людям, эта мысль отвращает меня. Незаслуженно тяжелая драма; то есть, если б возникла возможность взорвать химические концерны «Доу» или «Виантод», я решился бы при условии, что никто не пострадает и не потеряет работу. Под рождественской елкой не будет подарков, какой-то ненормальный взорвал папину фабрику, поэтому денег нет. На обед бобы с салом. Худоба. По дороге на фабрику задерживаюсь в таверне, выпиваю несколько двойных, слушаю песню Бака Оуэнса «Вновь пришло время слез, ты покинешь меня», от которой встает комок в горле; до сих пор не могу слушать «Петрушку» Стравинского, любимую пластинку сестры. Перед моей первой поездкой в Нью-Йорк зажгли красную свечу, вместе слушали. Читали Уолта Уитмена и Харта Крейна. Мне восемнадцать, а ей тринадцать. Только если в чувствительном возрасте прочитал
