Волк. Ложное воспоминание - Джим Харрисон

тело натрое. Одна старушка в моем родном городе покончила с собой, положив голову на железнодорожный рельс, голова прыгала в колее баскетбольным мячом, пока не остановилась на стрелке в сотне ярдов от тела. Случай широко обсуждался. Коронер обнаружил, что предсмертная записка написана одними согласными, призадумался, уж не шифр ли, однако решил, что она попросту сумасшедшая. Раньше утром, впервые увидев мост Золотые Ворота, я вспомнил всех бедолаг, которые с него бросались. С такой высоты вода твердая, как бетон, а если прыгаешь слишком близко к устоям, то и разбиваешься о бетон. Разбитый, думая о самоубийстве, далеко от дома, прикончил сотерн. Проблема в том, что это больно. Играя в футбол, я получил сочетанную травму переносицы – кости вылезли, кровь била гейзером. До конца сезона носил Т-образную гипсовую повязку. Столкнулся носом с проблемой.

Вышел из пансиона, пошел к Маркет-стрит, где собирался потратить ужасные шестьдесят шесть центов на оладьи, самый дешевый способ набить пустой желудок. Крахмал. Маниока и печеный хлеб, пестрые бобы, картошка, макароны, живот раздувается до следующего раза. Хочу целый копченый окорок вроде тех, которые дед подвешивал в кладовой на выдержку. Были там еще куски бекона, картофель, капуста в холодном глубоком погребе. Рубишь голову курице, смотришь, как она летит, не кудахтая, по параболе, бумерангом, обратно к твоим ногам, ешь ее, жареную, через несколько часов. Мимо оперного театра и площади с красивыми цветами. Никогда меня не повезут в лимузине с Вандой-дебютанткой слушать затейливого «Лентяя» Ламбасты. Ищу работу. Бесплатно исполню йодль, сэр, если вы меня накормите. Заказал оладьи в кафетерии, слюнки потекли, когда увидел их на грязном противне. Потом тройная доза сиропа для подкрепления, чашка жидкого кофе с цикорием. Наверно, заварку используют снова и снова. Какие-то чикано смеются в углу. Несомненно, сборщики, желающие приятно провести вечер. Покончил с тошнотворной едой, подошел к ним, спрашиваю, где можно найти работу. Они замолчали, глазея на меня, пока я не собрался уйти, потом один улыбнулся и говорит, грузовики с рабочими отправляются ежедневно с Хосмер-стрит напротив церкви в четыре часа дня. Я пошел, отыскал это место на три часа раньше, направился к Маркет, чтоб время убить.

Мне всегда нравится бешеная собачья атмосфера больших городов после полуночи. Таймс-сквер, Раш-стрит, Першинг-сквер, теперь Маркет-стрит. Калеки, которые появляются только после захода солнца. Бродят бродяги. Проститутки ждут знаков, на меня лишь поглядывают, жалкая перспектива. Кончилось кино, добрые граждане мчатся к машинам, распыляются по окрестностям. Не вините их. Если пустите в дом, я вам выкошу газон. Возбужденные педики приветственно на меня бычились, лучше было б оставить долбаную идиотскую шляпу в комнате, но завтра она может понадобиться. Хочется любовного приключения, только не такого. Оказаться бы высоко в Сьерре, стоя на вершине горы, целуя рассвет прямо в губы. Свежий воздух, никаких слепых аккордеонистов, играющих «Танцуй, балерина, танцуй». Сказал бы им, что, насколько мне известно, это фирменный номер Вон Монро.

Вернулся к конторе по трудоустройству, опять на час раньше. Начинали подходить немногочисленные другие люди. Главным образом алкаши. Потом черные мужчины и женщины, захватившие с собой еду. Что я буду есть – сосать лапу? Пришел грузовик для десятников с затянутой парусиной платформой. Потом подкатил рахитичный автобус. Нас, бормочущих в слабом свете, набралось, как минимум, пятьдесят. Католическая церковь напротив с розовой штукатуркой, первый бледный свет падает на колокольню, где щебечут и воркуют десятки голубей. Десятник, черная гора, велел садиться в грузовик, сперва удостоверившись, что я не пьян. Три отвергнутых алкаша стояли, ругаясь, на расстоянии. В грузовике темно, видны только горящие кончики сигарет. Грузовик тронулся, мы повалились. Я смотрел на убегавшую улицу, гадал, куда еду, что буду собирать, на каком поле. Спросил человека, сидевшего рядом со мной на скамье, куда направляемся, тот ответил на тарабарщине гетто, я с трудом понял, что никогда не знаешь, хотя к наступлению темноты всегда возвращаешься во Фриско.

Встал среди ночи, развел костер, заслышав как бы шаги в кустарнике. Наверно, приснилось. Огонь разгорелся быстро, с ревом, большие поленья, куски сухой сосновой коры, легко отодравшиеся от пня. Давно ли срублено дерево? Сознание сжалось в маленький черный мячик. Неужели нет никаких перспектив поехать когда-либо куда-нибудь в первом классе? Хорошо бы снова однажды отправиться в Сан-Франциско, остановиться в «Паласе», в «Фермонте», у Марка Хопкинса или у Святого Франциска. На хрен третий класс, всеобщее презрение. Как-то меня задержали за бродяжничество в Фрейзере, штат Колорадо, за неимением двух долларов, которые позволяют считаться обычным гражданином. А в маленьком городке под Топекой меня допрашивал скучающий помощник шерифа в старом автомобиле, на двери которого было написано от руки «помощник шерифа». Ему просто хотелось поговорить. И обычная гомосексуальная прикидка, начиная с вопроса: «У тебя есть подружка?» Да, конечно, и петушок увесистый, тебе ни разу не куснуть. Они, как правило, вполне мило реагируют на подобные вещи. Подразумевается каламбур. Один в Уолтеме со статуэткой св. Христофора на приборной доске. Шоры надо приделать, чтобы не видел ударов. Святые заслуживают уважения. Реальный пасс сделал покалеченный на войне ветеран, вынужденный говорить в аппарат на батарейке, висевший на горле. Тягучий непристойный вопрос прозвучал, как испорченный дребезжащий магнитофон, словно сорокапятка на скорости тридцать три оборота. Было бы интереснее, если б машина ускоряла речь до безумного бурундучьего щелканья. Сознание снова ощутимо сжалось. Я почувствовал головокружительную тошноту, сидя лицом к огню в темноте, думая, не суждено ли мне быть тем хрупким существом, которое съеживается в пылинку от общей боли и исчезает в психушке. Не Хитклиф[49] с десятком гончих на широких вересковых пустошах. Где «она», которая меня спасет, вытащит из загадок, порождающих одна другую. Я потерял веру в «разгадку», в разнообразные языки в своем черепе, которые ежедневно толкуют об альтернативах, контрхитростях, разногласиях, указаниях, наставлениях. Внутренняя чуткость к языку и стилю. Живу животной жизнью, превращаю в круг, а не в виток спирали свои инфантильности, во множественном числе, потому что всегда повторяю, никогда не преодолевая. Говорю сам с собой здесь, в лесах; найду ли общий язык, вернувшись? А нужен ли он, был ли когда-нибудь такой язык в каком-нибудь мире в какое-то время? Пожалуй. Перед виселицей или гильотиной приветственный радостный крик вырывается одинаковой звучной аркой из одного гигантского горла. Ни одному королю спикер не требуется. В темноте один волк рассказывает о своих немногочисленных инстинктах другому. По-моему, он знает, как мало осталось представителей его вида. На острове Ройял они без посторонней помощи контролируют свою численность. Поговорю сегодня с Вийоном или