Волк. Ложное воспоминание - Джим Харрисон

готовить. Хозяин – итальянец, а большинство жильцов – евреи. Он предупредил меня насчет итальянки в соседней комнате: ей всего пятнадцать, однако выставила напоказ груди, когда он красил квартиру. Фыркнул и попросил меня никому не рассказывать. С кем делиться подобным секретом? Я ему сообщил, что один жилец прислал мне записку, будто я брал его сковородку и, если еще раз возьму, – пожалею. Я набрал горсть дохлых тараканов, пошел на кухню и бросил в его сковородку. Общий туалет всегда свободен; возникло подозрение, что большинство жильцов, по крайней мере попадавшихся мне на глаза, слишком стары, чтобы им пользоваться. По-моему, они прекратили функционировать как сложные биологические организмы, оставшись просто старыми куклами. Если поскользнутся, упадут на тротуар, в трещине проглянет либо ватная набивка, либо пыль с резиновым запахом. Я тоже ослаб. При абсолютном нуле тело кристаллизуется, трескается. Хлопья внутренностей, ледяные трещины в горле. Я думал, что дальше нельзя опуститься, и все время мысленно представлял себя океаническим существом, которое скоро однажды восстанет из водных глубин с чудовищной скоростью выпотрошенных китов, акул, других тварей, которые преграждают мне путь к неизбежному восхождению.

На третьей неделе судьба чуть изменилась к лучшему. Одна женщина в коридоре попросила по вечерам присматривать за ребенком, водить в парк по утрам, чтобы мать могла выспаться. Блондинка, неряшливая, курившая сигареты одну за другой. Назвала меня «малый», немного обидно, но деньги за присмотр позволяли лучше питаться, бродить по Манхэттену летними днями. Присматривать за ребенком, трехлетней девочкой по имени Шерон, было легко. Через несколько дней стало ясно, что мать валяет дурака, а не служит в ресторане официанткой. Как-то вечером пришла поздно, сильно пьяная.

Предложила ублажить меня за десять баксов. Я пытался объяснить, что у меня нет десяти долларов, а она тупо твердила: «Ты педик, что ли?» – пока я не направился по коридору к себе в комнату. Лежал в постели, расстроенный из-за «педика», мечтая иметь деньги, сойти вниз и трахнуть ее. Видел несколько раз почти голую, когда забирал утром Шерон на прогулку в парке. Отопрет дверь, плюхнется обратно в постель, пока я кормлю кашей и одеваю ребенка. Когда мы минут через пятнадцать выходили из квартиры, Карла уже храпела. Одним особенно жарким утром Шерон завтракала, а я разглядывал розовую прыщавую задницу с расстояния в три фута. Слишком морщинистая. Сколько мужчин сюда всаживали, и за какие деньги. Я катил Шерон в сад, вспоминая замеченные прыщи и пятна. В будний день легко отыскалось тенистое пустынное место, будто и не в Нью-Йорке. Становилось жарко, причем мне от вида задницы Карлы и так было жарче, чем дважды долбаному козлу, как говорил мой папа. Я дремал на подстилке, а Шерон рвала одуванчики, целую кучу, всю подстилку усыпала, руки сплошь в желтых пятнах. Теперь потри ими под носом, думай, будто масло ешь. По тротуару под холмом девушка везла в красной тележке маленького мальчика. Свернула на траву, начала подниматься на холм, но на ней были шлепки без задников, и ноги без конца скользили. Шерон была рядом с ними, поэтому я спустился забрать ее с дороги. Подошел, вижу, девушка хорошенькая, просто рухнет в изнеможении, не добравшись до вершины, так что взялся за ручку и почти бегом потащил тележку к тенистому дереву, где лежала наша подстилка, усыпанная одуванчиками. Пока бежал, она все повторяла нет-нет-нет, а когда я повернулся, чтоб высадить мальчишку, увидел, что ножки у него высохшие, коротенькие, слабо торчат из бедренных суставов. Он улыбнулся мне, съежился. Я смущенно на нее оглянулся, хотел принести извинения, но она тоже улыбнулась, мы сели, заговорили, вместе выпили захваченную мной коку. Шерон стала накладывать в тележку одуванчики с подстилки, и с каждой новой охапкой малыш говорил спасибо.

Холодный туман. Просыпаюсь в сыром холоде. Костер почти погас, чуть дымится, шипит, бревно сгорело. Слышу гагару, приглушенный туманом крик с дальнего края озера. Свернулся в клубок, дрожа, но считаю гагару хорошим предзнаменованием на день. Встав, сразу же углядел трех оленей на берегу озера, сотни ярдов не будет. Мгновение мы смотрели друг на друга, потом они беззвучно исчезли в кустах. Я подбросил в оставшийся костер растопку и ветки, запрыгал вокруг, чтоб согреться. Выше колени, велит тренер. Когда кровь разогрелась, проверяю леску. Ничего. Не будет завтрака у бедного странствующего чужака. Хренотень. Индейцу нужна еда на обратный путь к палатке, как минимум, десять миль к юго-востоку. Голова кружится от голода и немного побаливает прямо над глазами. Ох, все отдал бы за сигарету. Вернусь в лагерь, выкурю сразу десяток, до смертельного приступа кашля и никотинного отравления. Отдам за табак много долларов, башмаки и рубашку. Снял рубашку, помахал над костром для просушки, стоя так близко, что чуть штаны не прожег. Потом засыпал костер песком, убедился, что он потух, и пустился в долгий голодный обратный путь к палатке. Сначала горячая миска разогретых бобов, куда вывалена консервная банка говядины, накрошу в месиво лука, проглочу, как свинья, за минуту. Я добрался до края трясины, через которую шел вчера, сверился с компасом. Пробежал первую милю рысцой, промокшие от росы штанины хлопают по ногам, тяжело дышат легкие. Глупо забыл наполнить фляжку перед уходом от озера, а уже от усталости хочется пить. Кратко молюсь о ручье, о навсегда исцелившейся голове.

* * *

Судьба изменилась к лучшему – пришел чек и непонятный с виду пакет от одного друга из Нового Орлеана. Вскрыв пакет, я обнаружил только пачку сигарет «Каджун», но, заглянув в нее, понял, что стал гордым обладателем двадцати кругленьких туго набитых самокруток. Сел в своей комнате, праздно закурил одну, глядя на чек почти на сотню долларов. Переездные деньги. Немедленно отправился в деловую часть города с колоссальной легкостью в голове – впервые ехал в поезде «Д» в полном трансе. Естественно, вышло гораздо дольше. Без труда нашел комнату на Гроув-стрит; сначала присмотрел на Макдугал побольше, но оказалось слишком дорого, хотя именно здесь, как ни странно, мы жили через полгода с Барбарой. Заплатил за комнату за месяц вперед, прежде чем промотаются деньги, потом вернулся на Валентайн-авеню за вещами. Час пик, кругом все битком набито, как селедки в бочке, лицом к лицу с тощим мужчиной, пристально смотревшим через мое плечо. Иисусе, до чего ужасно ездить вот так каждый день, не понимаю людей, готовых терпеть подобное наказание. Зашел в одно заведение на Гранд-Конкорс, съел грандиозный обед, первый за несколько недель, – какой-то странный еврейский бифштекс из бочка, ячменный гарнир на