Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Славочка примерно учился, у Славочки был репетитор, но чему он учил Славочку — один бог свидетель. Все был Славочка, Славочка, и вдруг — Чирик... Чирик — это широкая улыбка на приветливом лице. Чирик — это две золотые фиксы на здоровых зубах и румянец во всю щеку, один из тех молодых людей, о которых говорят «кровь с молоком». Но не только с молоком, а и просто кровь. Чирик — автор нераскрытого убийства. Чирик — это Вячеслав Аркадьевич Чирикеев, и, хоть переверни все секретные полки УРО, никаких дел и кличек, кроме «Чирик», за ним не числится.
Чирик — это восемь приводов и ни одной судимости. Славик Чирикеев — это несколько крупных ограблений, это шесть верных корешей, которые в общей сложности заработали по разным статьям двадцать лет, но не заложили Чирика. Вячеслав Аркадьевич без всяких опасений появлялся в самом дорогом ресторане «Салхино», и все знали, что швыряется он вполне законными деньгами Аркадия Ивановича Чирикеева.
Аркадий Иванович — это не зам, это сам — директор треста «Губснабсбытсеть», процветавшего вплоть до всесоюзного, известного процесса «астраханщина». За три дня до ареста, когда папа, ломая пальцы, давал маме последние указания, каким адвокатам и сколько платить, с кого и когда следует потребовать деньги, которые он, папа, давал собственноручно в долг, Слава пальцев не ломал, он спокойно слушал и запоминал папины завещания из соседней комнаты.
На случай конфискации имущества квартира была подготовлена якобы к ремонту, и сыну не пришлось долго швыряться среди барахла, разыскивая папину наличность: он легко ее нашел и перепрятал в более надежное место. Обнаружив пропажу заветной суммы, мама потеряла дар речи, врач и сын утешали ее как могли. За день до начала процесса маму хватанул полный паралич, сын порывался выступить как свидетель обвинения, но слова ему не дали, и он написал объяснение, в котором отрекался от своего отца, опозорившего честь советского ответработника.
Адвокаты, не получившие обещанных гонораров, особо не старались, и папе отжаловали «вышку» с конфискацией всего имущества. Менее чем через год безмолвная мама скончалась, а сын незамедлительно исчез из города. Вернулся он года через три, похудевший, малость обтрепавшийся, но не потерявший ни форса, ни располагающей улыбки. Бабушка доживала дни свои в сумасшедшем доме, и внучек, поселившийся в ее недурственной квартирке, повел скромный и скрытный образ жизни.
Быстрее всех о возвращении Чирика узнали сотрудники уголовного розыска. Селенская малина, не знавшая спецов крупнее форточников, домушников, пристанских лабазных тяглецов и мелких щипачей, вдруг решилась на крупное дело. В самом конце рабочего дня был решительно, ловко и умело ограблен магазин «Торгсин»[6].
...Вот здесь бы, именно в этом месте, раскрутить автору завязку сюжета по всем обрыдлым законам детективного жанра и потешить читателя мудростью следователей, свирепостью бандитов и кротостью их жертв, а в конце повествования все же оставить одного «героя» не пойманным, дабы потянуть ниточку на будущее, которое начиналось бы после слов «Продолжение следует», но продолжения не будет. Не об этом его повесть.
Молодым умам в любой уголовщине порой видится некая якобы романтика блатной шараги и ее законов. Прикоснувшись к ней в детстве, Потехин на всю жизнь убедится, что это опасное заблуждение. Законы или, точнее, заповеди звериных правил блата, как молчание, порука или месть за «раскол» — все исходит из самых низменных и шкурных чувств, диктуемых всеизвестным господином эгоизмом. Коллективизмом там и не пахло ни в кои веки, как ни поэтизируй его в воровских песнях и преданиях.
С детства Гошка был наслышан о похождениях знаменитого разбойника конца прошлого столетия Чурки. И когда прочитал он короткий и очень правдивый репортаж писателя Гиляровского о том, как и он охотился за Чуркой и как повстречался с ним, пропала охота рассказывать и о Чирике. Много чести для такой мрази.
После ограбления магазина «Торгсин» уличный Гошкин сосед Вячеслав Чирикеев, несмотря на хитрую наглость и наглую хитрость, был арестован, судим и выслан на строительство Беломорканала. Он бежал со стройки, был опять пойман и опять судим. В годы войны был направлен в штрафбат. Многие штрафники действительно искупили вину кровью своих ран, а то и жизнью. А плод необузданной родительской любви и обожания Славик в первом же бою пытался убить командира и сдаться в плен.
Чирика без трибунала расстреляли сами же штрафники. Эти многоопытные люди сумели понять, что за таких, как Чирик, кто-то обязательно должен нести кару. И хоронить не стали, чтобы не поганить братскую могилу. Что был такой на свете, что нет. Лучше бы не было.
Забудем и о пане Мишеле, не всматриваясь в вонючие и липкие от грязи глубины души этого себялюбца. Но что было, то было. И теперь Гошка помнит, как таинственно поманил его пальцем к себе пан и шепотом сказал:
— Ну, ты все узнал? Ты подружился с Левкой?
— Угу! — мрачно согласился Гошка. — Поклялись, что корешами будем. Он мне теперь запростак дает прокатнуться на своем велосипеде «Дуглас».
— Ну, а форточка откроется, если ее толкнуть? Ты все сделал?
— А то! — соврал Гошка. — Зубами я тот крючок выдрал и вставил для понта, как велели. У нас порядок на бану.
— Чего? — оторопело спросил Мишель. — Кто тебя учил этому? Нехорошо, барвиночка, не повторяй слов улицы. Теперь так. Все, что ты узнал и запомнил, расскажешь Горочке. Ладно?
— Какому Горочке? Вонючке, что ли? Горке-Смраду?
И тут Гошка решился на отчаянное. Сложив из грязных пальцев некую фигуру, он не очень решительно, но все же протянул ее портняге:
— Вота! Ты чему меня учишь? Кореша закладывать? Да? Мы с Левкой землю ели? Ели! А теперь я продам друга? Вота!
Пан Мишель, не ожидавший такой прыти, малость оторопел, но сейчас же деланно рассмеялся и даже потер руки:
— Добже, пан! Добже! Так и надо стоять за нареченного друга и брата. Только ты ничего не понял. Никто никому никого не закладывает. — Пан протянул к Гошке свою мохнатую руку, ласково предложил: — Идем ко мне, я тебе все объясню...
Но Гошка, вспомнивший о Тайкином предупреждении, о котятах, спрыгнул с крыльца и на всякий случай попятился назад.
— Давай, тута объясняй, — сказал он.
И кто знает, как сложилась бы дальше эта
