Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Голова у Гошки кругом пошла от таких слов: аханы, режаки, крепь... Конечно, для красного словца Сережка и приврать может. Но вряд ли. И вот теперь суждено Гошке побывать с дедом Егором на взморье, а может, и море увидеть. Дед обещался взять их с внуком на Гандуринские косы. И эта поездка на бударке, под парусом, в заманчивую даль очень волновала Гошку. Поэтому, когда мама сказала со вздохом: «Ладно уж, пусть едет», — и здесь же не столь строго, сколь просительно обратилась к нему: «Только смотри, будь осторожен на воде. И не забывай, что у тебя малярия», — он с таким усердием замотал головой, что даже шея хрустнула.
Вот тогда-то Сережка и прорвался за ситцевую занавеску. Но, в отличие от Гошки, он не скакал на одной ноге, а, почтительно пожав руку дяде Сереже, утешил мать и бабушку солидным заверением: «Ничего, даст бог, все как есть и сойдется к лучшему. Вы ни об чем не сомневайтесь».
И, уже запихивая в котомку штаны, дядькину стеганую душегрейку и харчишки на первый случай, слышал Гошка, как бабушка сказала матери: «Только на два года старше нашего, а какой мальчишка серьезный и уважительный. И к любой работе приучен...»
Считал Гошка себя опытным путешественником: мало того, что весь город облазил, как и все пригородные сады, погосты, реки и речушки, он не раз похвалялся перед Юркой и Наташкой тем, что возили его на пароходе в какие-то Тетюши, хотя он об этом и мало чего помнит.
Однако, обследовав бударку деда Егора, Гошка про себя подумал: «Эге! А здесь, пожалуй, целый пароход. И нос, и корма есть, а вместо каюты — «закрой» — отсек такой в середине лодки. На дне его на камышовые плетенки уложена кошма. А на кошме полушубки, одеяла, подушки. Опусти люк над головой и хоть зимой ночуй — теплынь. Окошка, правда, нет, как в каюте, зато на люке «закроя» можно лежа блаженствовать, как на палубе. Есть еще отсек — «пузырь», куда пойманную рыбу складывают. А за пузырем жарник стоит — рыбацкая печка вроде ведра, на котором котел установлен. Вон дед Егор и дровишек мелко наколол в дорогу. Жаль — трубы нет, как на пароходе, белой с голубой полосой. Ладно, зато парус есть... Ах, какая прелесть — парус. Огромный, свернутый и подвязанный к рее — ничем не хуже трубы. А мачта только самую малость поменьше, чем на пароходе.
Усадив ребят к их великой радости за весла, дедка Егор, засучив штаны, подмигнул им и, оттолкнув лодку от берега, весело скомандовал: «Ну, айда! Чим-чим — попутный ветер!» Что такое «чим-чим», Гошка не понял и с усердием потянул валек весла на себя. Лопасть ушла глубоко, а потом быстро выскочила из воды, и огрел сам себя Гошка кулаками по зубам. Сережка прикрикнул на него: «Ты не топи весло глубоко, пускай его вполводы и не рви валек, а тяни плавно. И назад с отмахом отваливайся, а потом опять тяни и отваливайся всем телом, а ты одними руками тянешь. Так быстро сдохнешь».
Дед Егор сидит на корме, держит румпальник и командует: «Навались! Гребцы-молодцы, кормщик-золото! Левая, табань, правая, навались...»
Только с полчаса прошло, а уже руки немеют, ладони горят, спина ноет, а пятки соскальзывают с упора. Все чаще поглядывает Гошка на деда: скоро ли парус начнет поднимать? Сережке — что? Он, если и один за весла сядет, то попрет. Он такой. Привычный. А дед посмеивается над Гошкой: «Че, Гэёргий, рукояти-то у весел жесткие попались? А ты их, дурачок, жми кулаками-то больше, мни их, они к концу пути и размякнут...» Сережка шепчет ему: «Я же тебе говорил, не сжимай рукояти, согни ладонь крюком и тяни. А он вцепился в весла, будто они от него убежат. Так враз волдыри набьешь. А кому ты с волдырями нужен?» — «А почему же у тебя мозоли, а не волдыри?» — «Иди ты, — отмахивается головой Сережка, — ты слушай, чего дед говорит...
Наконец дед сказал:
— Эх, гребцы-удальцы! Идите-ка вы, ребятки, за рур, а я погребу.
Так и сказал дед Егор: «За рур!» И сколько лет пройдет, прежде чем догадается Гошка, что не из-за косноязычия и не из-за прихоти какой-то сказал так старик. Из глубины немалых времен дошло до него это слово. И завещано ему было без особых к тому указаний именно так произносить его. Весьма изрядно переутомленный своей образованностью, натолкнется в каком-то словаре Гошка на это слово и вмиг сообразит, что в былые времена говорили на Руси рур, а не руль. Водоходец, а не матрос. Сокольня, а не сортир. Норка, а не шпигат... Проще простого: отверстие в борту, через которое вода стекает с палубы. Как еще назовешь эту норку для воды?
Потом, потом все разузнает Гошка, как обильно «нашпигуют» его родной язык шпигатами, регатами и иными чужестранными словами. А что ж с них, с прадедов деда Егора взять? Не мудро, зато по-своему говорили. На реке Ветлуга сладят лодку, ветлужанкой и назовут, а если на Суре — то сурянкой. И не только в названиях, но и в самой постройке отыщешь различие, коль дело знаешь.
Вот, наконец, с радостью вцепился Гошка горящими ладонями в румпальник, отшлифованный добела стариковскими мозолями. И, почувствовав через него живую, упругую силу течения, очень возгордился своей силой и властью. Едва только поведи румпальник в сторону, и лодка послушно свернет, куда велено. И все так же посмеиваясь и упреждая мальчишескую гордыню, сообщит им дед нехитрую мудрость, тоже издавна дошедшую, которую позже частенько будет повторять Гошка Потехин: «Хрен ли баить — руром править? Лучше кормщика нанять». Нанять-то всегда лучше. А пока это он, Гошка, сейчас кормщик. На корме сидит, руром правит.
Однако и дед Егор с отмахом и отвалом, не спеша, привычно — тоже уходился изрядно. И после того, как свернул в Старую Волгу и миновал село с чудным названием Чаган, дед крикнул ребятам:
— Айда все наверх — паруса ставить!
Помощники с такой радостью кинулись к мачте, что Егор тут же остановил их: «Не все враз, не все враз, а то за
