Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
— Георгий! Аллюром — ко мне! Достал я тебе свинцу для альчиков. Зальем сочку, все Федькины бабки наши будут!
3
Ну, как тут еще раз не помянуть эти самые, будь они неладны, «слепые силы судьбы». Быть бы большой, может, и непоправимой беде, если бы остался Гошка на недельку в городе. Друг выручил, Сережа Тихонов. Это была его затея — поехать вместе с дедом на взморье.
Дед-то особо от этой компании в восторг не пришел. Своего огарка хватало ему для забот, а здесь еще одного, чужого, бери с собой в лодку. Да и дома не все сразу утряслось. Мать была против, бабушка колебалась, выручил родной дядюшка. Немногословный мамин брат, не преуспевший в науках, с мальчишек работал на бурановской лесопилке. Начав с коногона, он, усердно поощряемый подзатыльниками мастеров, освоил почти все специальности, начиная с таскаля и кончая машинистом пилорамы.
Бог весть кем бы стал дядя Сережа при лесопромышленнике Илье Григорьевиче Буракове. Вряд ли бы он выкупил пакет акций или дошел до коммерческого директора. Но за первые десять лет Советской власти он, как не без гордости сообщала бабка, «взошел в люди». Став сочувствующим, он, как следствие, стал и выдвиженцем. Выдвиженцев было принято учить, и, окончив какие-то скоротечные, как чахотка, курсы, дядя Сережа был «воздвигнут» еще выше — на должность бракера.
Выбившись в бракеры, Гошкин дядюшка стал изрядно «зашибать». Как в значении — зарабатывать, так и в смысле быстро освобождаться от заработанного. Будучи холостяком, он весь находился под властной пятой бабушки, но иногда спохватывался и, исходя из исключительной своей роли — единственного мужика в семье, проявлял характер.
Так и сегодня, поморщившись от бабьих доводов о небезопасности дальнего путешествия, он вдруг отсек: «Ну, будя! Парню через неделю в школу идти, а они его все у юбки держат. Пущай едет с Тихоновым! Подкормится, в веслах посидит, окрепнет на привольном воздухе. А ты, Шурка (это к матери), свои замашки бросай. Сама к конторе пристыла и из мальчишки хочешь белошвейку сделать. Еще не знаю, как ему жить придется. То-то! Плавать он в Волге умеет и на взморье не потонет!»
В этой части речи дядюшка с опаской посмотрел на племянника. «Не выдай, мол, Гошка. Это наша тайна». И Гошка не выдал. Должны же быть суровые мужские тайны!
Сережка Тихонов уже раза три пытался сунуть свой нос за ситцевую занавеску на дверях — спасение от мух. Но бабка отмахивалась от Сережки тоже как от мухи, фартуком. Погоди, дескать, не до тебя.
Два мира в Гошкином детстве, две страны, два района: Селенье и Эллинг. На Селенье живут они с матерью, на Эллинге — бабушка с дядей.
А Эллинг — район рабочий, степенный, для него заводской гудок — закон непреложный. А много их в ту пору, гудков, гудело... И портовый, и норэновский, и сиверский, и нобелевский из-за Волги доносился, и та же бураковская лесопилка, или теперь уже лесопильный завод № 3 «Волгокаспийлеса», имела свой гудок. От других он отличался серебряной подголосиной в басовитом низком звучании.
Тихоновы — бабушкины ближайшие соседи, а Сережка — закадычный друг. Отец Сережки, котельщик с бывшего завода Норена, или попросту — Глухарь. Тогда так всех котельщиков звали. А как же? Небось оглохнешь, если залезешь в огромный паровой котел и будешь там огромной кувалдой бухать, расплющивая заклепки. Гошка забирался в котел — не понравилось. Кишки трясутся от грохота и грома.
Сережка хвастается, что его отец — кадровый металлист. Металлист — это хорошо, это значит — рабочий. Рабочий — это понятно, а вот кадровый... Хорошо это или плохо? Сережка и сам не знает. Фартовый, что ли?
По субботам котельщик приходит навеселе, они сидят на скамеечке у дома с дядей Сережей, и кадровый металлист малость заплетающимся языком изъясняет вполне конкретно:
— У-у, железо проклятое! Железо... — И, сжимая красные от окалины и ржавчины кулаки, он поясняет: — Полжизни я провел в железном гробу. Одна радость: с напарником местами поменяться. Он в гроб лезет, я — наружу. Хлебнешь немного свежего ветерка, и давай я его в гроб заколачивать. А после переменки опять он меня колотит. — Жалею, Серега, что я по лесному делу не пошел. К тебе в распиловочный цех зайдешь — не надышишься. Стружка, щепа, опилки, корье — все дусыштое. Лесной землей пахнет. Это же жизнь — лес-то. А? А я железу гну....
Бракер, не без подначки, утешает металлиста:
— Это ты зазря, Андреич. Железо тоже материал податливый, ковкий. Опять же про вас, а не про нас песню сложили: «Куем мы счастия ключи».
Тихонов огорченно машет рукой:
— Железа, она тоже разная. Я когда мальчишкой в сельской кузнице помогал, тоже душа пела. Тама что? Скоба, подкова, полозья для саней, зубья для бороны... А здесь — лист. Прокат полтора дюйма... У, зараза.
Дядюшка утешает:
— А ты сырой сосновый пластинник в шесть дюймов на плечо положи без подушки, он те враз как железный покажется. Идем еще по шкалику за трудовой союз выпьем.
— Нет, Сережа, шабаш! Хватит. А то вино над душой верх возьмет. Это плохо. Всегда душа должна вином управлять.
И идет Глухарь домой, что-то ворча под нос, со стороны подумаешь — не песню ли он запел. А песня все та же: «У, железо...»
Попозже, выловив дядюшку в курочниной пивной, бабка тащит его домой, всего такого «дусыштого», пахнущего грибами, снегом и лесной землей. Молчит дядька, сопит только.
Еще Гошка завидует, что у Сережки Тихонова дед есть. Гошкин дед в какой-то одиннадцатой армии от тифа умер. Не мог уж внука дождаться. Посидели бы, покалякали, познакомились, а там уж и умирай на здоровье. А Сережкин дед веселый. Он на вид куда моложе сына-котельщика, хоть и зарос бородой, как бурьяном. Живет он в неизвестной, таинственной стране — на взморье. Он — рыбак. И сам о себе говорит: «Мы ловцы рыбные — люди гиблые». А к чему это — непонятно. Он все с шутками говорит. Приезжает в город дед редко. В летнюю жару и зимой — изредка. Все остальное время он на путине. Взморье и путина — слова для Гошки взаимосвязанные. Он рассуждает так: «Раз взморье у моря, то надо же там пути прокладывать? Вот, очевидно, дед Егор эти пути прокладывает. И не пешком же шастает — на своей лодке-бударке».
Как-то, сидя на носу этой самой лодки, среди весел, шестов и якорей, Гошка все так своему другу и объяснил. Сережка рассмеялся и
