Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

— Ну, чего трясешься-то? Озяб, что ли?

— Это я так.

— Так, так. Мало тебе. Вывалился, как чувал с воза. А здесь самая яма. В прошлом году на этом месте городской охотник опрокинулся. Ищи-свищи. До сих пор не всплыл. Все село жалеет — ружье, говорят, дорогое было. Скажи спасибо, что тебя суводью не затянуло. А то бы...

— А то чего бы?

— Известно, зацепился бы штанами за корни, их, коряг-то, знаешь на дне сколько? И висел бы, пока тебя сомы не обглодали.

— А я бы их как...

— Молчи уж.

Молчит Гошка, вспоминает про пережитые под водой страхи.

— А я теперь два раза утонулый, утонутый, что ли? Как сказать? — доверительно поведал Гошка другу. — Меня дядя Сережа уже один раз вытаскивал из-под плота на бураковской лесопилке. Он спросил: «Ты плавать-то умешь?» — «Умею», — говорю. «Ну, плыви». Я только нырнул, и меня сразу под плот затянуло. Он мне потом целый полтинник дал, чтобы я бабке с матерью не говорил.

— А ты не выдержал? Проболтался, да?

— Нет, я только об этом дедке Ильке рассказал. А он говорит: «Ну, раз всплыл — живи. Тот, кому суждено быть повешенным, не утонет».

— Вот-вот. Теперь тебя скоро повесят. Ладно, помолчи лучше, послушаем, чего там наш дед наверху делает.

Но дед уж и сам поднимает закрой, поостыл он на ветерке и больше не сердится:

— Ну, чего там, суслики, перешептываетесь? А то море, море — скоро уж и на взморье добежим.

НЕ РАСТИ У ДОРОГИ

1

Эх, какая жалость, что не видел Гошка, как солнце взошло. Дома оно из-за крыш поднимается. А откуда берется — неизвестно. Даже с колокольни не видать, где оно ночью прячется.

А здесь... Да можно ли себе представить такое? Весь мир стал равнинным и необозримым. В городе, куда ни посмотри, то в забор, то в стенку, то в мусорник взор упирается — дальше ходу нет. А здесь какой просторище: куда ни смотри, — конца нет. Большущий круг выходит, если оглядеться, а где он и чем кончается? Туманец какой-то, облака и небо, небо и вода. И простор этот не давит, не угнетает, а хочется протянуть к нему руки и лететь вслед за птицами.

— А они кто, — спрашивает Гошка, посматривая вслед косяку птиц, — они утки или гуси?

— Не утки. Баклан. Утки позже прилетят, а еще позже, когда совсем похолодает, полетят, потянут с севера гуси. Знаешь, сколько здесь разных птиц весной и осенью бывает? Тыщи, помноженные на тыщи и еще помноженные на десять тыщей.

— Не ври, — останавливает Сережку дед, — не тебе знать. Вот когда я такой, как ты, был, тогда действительно тыщами птица летела. А теперь все повыбили, все извели. В нашем селе ни одного ружья в жисть не было. И городские охотники сюда не забирались — далеко. Они поближе где палили, развлекались. А нынче только в нашем селе два ружья завелось, и так в каждом. Нынче колпица, кроншнеп или казара на пролет редко попадается. Гусь еще ведется, и то не столько. А бывало, без всяких ружьев, силками фазанов ловили. Они за селом в кустах гнездились. Стой, ребятишки! Сейчас мы цирк, кино, балет увидим. Билеты бесплатные всем, у кого штаны залатанные. А для дамов и господ — рупь, пожалуйте, за вход.

— Где, где? Кому цирк, балет?

— Тише ты. Пригнись.

— Ой, какие птицы летят! Они кто?

— Цыть!

В сторонке, держась подальше от лодки, низко над водой летели огромные белые птицы. Сроду таких Гошка не видел. Куда там гуси. Больше индюшки. И летят важно, не спеша, не таясь и не порхая туда-сюда, — знают себе цену.

— Это бабуры, — пояснил дед, — а кто неграмотнее, зовет их пеликанами...

— Пеликаны-великаны, вы летите во все страны, вы, вы...

— Цыть, сказал! — пресекает творческий процесс Сережка, — а то получишь...

И Гошка, согласный с тем, что за такое кощунство стоит получить, молча смотрит вслед птицам. Потом попробовал их пересчитать, но, дойдя до семнадцати, сбивается со счета.

— Теперь, ребятишки, давайте лодку на косу вытащим и вдоль песочка, крадучись, за чаканом скрываясь, пойдем вон к тому заплеску. Сейчас там начнется цирк-балет, кто видал, а кто и нет.

Но до заплеска на пути еще и три небольшие ветелки стоят. Белые, как из гипса, ветки их мертвы и безжизненны. На ветлах расположилась бакланья колония. Гнезда у бакланов большие, сложенные из толстых веток. Ниже гнезд все загажено, залеплено, выжжено насмерть вонючим бакланьим пометом. Сейчас птенцы повылетели, и гнезда пустые. Но Гошка с опаской посматривает наверх: вдруг обделает тебя какой-то оставшийся баклан? Враз зачахнешь, как ветла.

— А бакланы чего жрут? — спрашивает он у деда.

— Рыбу. Сейчас увидишь, как они, разбойники, ее промышляют.

— А они почему не подавятся рыбой? Они ее от чешуи чистят, как бабушка? Да?

Деду не до Гошки. Он застрял в плетях ежевики и воюет с ними и с густой травой. Плети эти хуже колючей проволоки, и старик прокладывает дорогу ребятам. Но наивность вопроса задела его.

— Ага. Ножом чешую соскабливают, потом жарят, парят и едят, зубами щелкая.

— А у птицев нет зубов. Баклан же птица?

Дед лезет напролом сквозь заросли ежевики, повилики и всякой травяной неразберихи, цепляющейся за штаны. Он ломает ветви, ругается и не отвечает. На помощь деду приходит Сережка. Упыхавшись, он сердито говорит:

— Какой-то ты полудурочный, что ли. Чего глупости порешь? Какие у баклана зубы-губы, кто ему рыбу чистить станет? Глотает целиком, что судака, что линя.

— А он как упрется, судак, как застрянет. У него какие жабры колючие и плавники острые. А?

— Иди ты, — опять воюя с зарослями, откликается Сережка, — он же с башки, а не хвостом вперед заглатывает.

— А кто ему их вертит? Что ли, они сами поворачиваются?

— У баклана, знаешь, какой желудок? Все жабры враз переваривает.

— Вот-вот, — поддакивает дед, — чистый кипяток, а не желудок, все как в котле переваривается — и жабры, и швабры. У меня раз баклан рыбину вместе с большущим крючком заглотнул. Думал, он околеет от железа, а он летит и летит,