Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Именно эта грязная с былой позолотой чашка больше всего бесила остальную компанию нищих. Они тянули за милостыней драные кепки, холстяные торбы, цинковые кружки или просто грязные ладони и при этом завывали гуняво или покорно и заученно шептали. Пойми их, разбери, чего они там шамкали — молитвы или ругательства? Лукерью они считали гордячкой, зазнайкой и при любом случае старались ей досадить.

Отвратные в своем убожестве и лохмотьях, они не могли простить ей заношенного, но чистого плюшевого платья со следами когда-то богатой отделки. Они-то бы давно уже загнали и пропили еще годный в перешивку плюш и нарочно оголяли бы сквозь прорехи свое тощее тело, взывая к милосердию.

Нищие держались у церковной паперти косячком, норовя выклянчить подаяние сразу же, как богомольцы выйдут из церкви, пока они еще находились под впечатлением молитв и торжественных песнопений. Они брали все, что ни протягивали, — яйцо, кусок кулича, копейку, сухарь или огрызок пирога, — а Лукерья никогда не примыкала к их компании. Она сидела в отдалении, и ей не протягивали кусков, а бросали только деньги — сама чашка деликатно намекала на это.

— Ишь, какая брезгливая! Выткнуть ее глаза-то следует, — злобно шептала какая-то старушонка, — все равно сквозь бельмы-то ничего не видит. Отлучить ее следует от нашего храма, она пришлая, беглая...

— А то, а то, — сейчас же подхватывал эту мысль старикашка по прозвищу Пахомий-Анахорет. — Она, Лушка, точно беглая. А уж жили-были, жрали-пили... Богатеи! Богатством и подавились. Две мельницы свои, три парохода имели. Большевики-то им пар и выпустили. Свистают теперь их пароходики, а ты сиди, слепая зараза, и вспоминай, как из золотых чашек чай на палубе пила. Отлучить, изгнать ее... — сипел и хихикал Анахорет, как-то особенно ехидно и трусливо, обнажая гнилые с прозеленью зубы.

Дедка Илия как-то даже погнал его с паперти, хотя сроду никого из нищих не задевал и не трогал. И когда за него вступилась Кланя-междворка, молодая еще нищенка с отсохшими с детства ногами, то Илия сказал строго и со значением:

— Он не юродивый, он умнее всех вас. Истинных-то юродов на древней Руси благопристойно земле предавали. Обряжали в длинный желтый сарафан и клали в долбленый гроб, в колоду. Юрод богом отмечен, а Анахорет — сифилитик, прелюбодей. Его на задах бардака, с помойкой рядом закопать следует и заживо, чтобы заразу не источал!

Самой зловещей фигурой среди этих отверженных, как бы изжеванных людей был инвалид по кличке Ганька-Бык.

Человек богатырского сложения, он в молодости укладывал шпалы на стройке железной дороги по безводным пустошам левобережья Волги от Саратова до Астрахани, потом стал тамадой в артели пристанских грузчиков. Буйный нрав и недюжинная сила создавали ему авторитет и славу в той среде, где он обитал, до тех пор, пока не случилась беда.

На выгрузке беляны со строевым тесом рассыпался штабель, сложенный из сосновых брусьев. Ганьку придавило, изуродовав плечо и шею. Сухожилия срослись сами по себе без всякого участия хирургов, но голова сидела косо. Поворачивать ее так же свободно, как раньше, он уже не мог и поворачивался всем корпусом, что и послужило поводом для клички. Позже начала сохнуть рука, от былого могущества не осталось и следа. Года два он еще, по милости артели, трудился грузчиком-штучником, перетаскивая здоровой рукой штучные товары на трюм в пакгауз. Потом и это занятие оказалось не по силам, и, пропьянствовав годок с береговой братией, он очутился во всеизвестной ночлежке Каноновых.

Безжалостно расправившись с телом этого богатыря, судьба так и не сломила его характер. Покинула человека сила, а буйный и своевольный нрав остался для острастки окружающих и в наказание ему самому. Милостыню Ганька-Бык не просил, а истребовал ее как должное. Шляясь по пристанской улице, оборванный, скрюченный, вечно полупьяный, он выбирал какого-нибудь нэпмана поглаже и поблагопристойнее и решительно подходил к нему. Резко сунув под нос ладонь здоровой руки, на которой свободно уместился бы кирпич, он с вызовом хрипел:

— Отец благородного семейства! Поделись копейкой с инвалидом труда и гражданской войны!

Врал Ганька безбожно. Он называл себя то буденовцем, то чапаевцем, то партизаном, а то и героем Брусиловского прорыва.

Нэпман, поспешно положив на ладонь монету, пытался прибавить ходу. Но Ганька, сделав шаг-другой вдогонку, еще более грозно добавлял:

— Не скупись, работорговец! Цены дорожают, деньги дешевеют. В смутное время живем. Всяко быть может. Не пожалей герою Цусимы еще гривенника.

Нищие не любили и боялись Ганьку. Правая рука его была еще очень сильна, и он без зазрения совести отбирал ею у собратьев всю дневную выручку, добавляя при этом не без резона: «Тебя, сирый и неимущий, бог за праздность наказал, а я пострадал на трудовом поприще».

На Казанской улице Ганька появлялся редко. Его вотчиной были бывшие меркурьевские, русинские, самолетские и другие пристани. Проходя как-то мимо Барыни Лукерьи, он остановился как вкопанный. Перекошенный, с кровавым слезящимся глазом, с повисшей плетью рукой, Ганька топтался на месте, то ли пытаясь что-то вспомнить, то ли раззадоривая себя. И вдруг спросил неожиданно тихим, сорвавшимся голосом:

— Так это ты и есть Барыня Лукерья? Эх, как нас всех... И тебя тоже, Лукерья Власовна? За что же тебя-то? А где же дочки твои? Ласточки, гимназисточки, умницы-привередницы? Разлетелись из порушенного гнездышка? Давно ли ослепла-то, Лукерья Власовна? По голосу-то не узнаете меня? Нет, не узнаете... Служить имел честь у вас на мельнице в Балакове грузчиком. Ганька я есть. Не припомните?

Не дрогнув лицом, Лукерья сказала глухо и бесстрастно:

— Не помню. Иди, не умножай грехов своих. Спасет Христос. Не обижай старуху.

— Как можно, Лукерья Власовна? Вас мне обидеть — это сверх греха. Весь мрак души и жизни моей от людской жадности. А вам премного благодарен остаюсь за былую вашу приверженность и справедливость. Да что там я? Плохого слова об вас от людей не слышал. Вы бы вспомнили, должны вы помнить Игната Бородулина. Вы меня Васькой Буслаевым величали.

— Спасет Христос, — повторила старуха, поморщившись. — Не помню. Не взыщи.

— Да что господь? — заорал Ганька. — В три господа бога и во всю пресветлую правду его! Плевал он на меня, как и я на него. Вы-то не обижайте меня. Вспомните, какой я силач, какой плясун и весельчак был. Как вы ругали меня, не велели зазря силой своей играться. Даже жернов в одиночку не велели поднимать и супруга своего много ругали. Он-то уж скупердяй был. Вы