Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

— Он крючок в гвозди переплавил? Ой, я застрял...

— Лезь, лезь! Немного осталось, — подбадривает Сережка приятеля. — Мы уже на чистину вышли.

Представление началось сейчас же, как только пеликаны, сделав круг, сели на воду. Нимало не обращая внимания на три головы, торчащие из мелкого чакана, они, как солдаты, выстроились в шеренгу и, сильно хлопая похожими на паруса крыльями, пошли к отмелому песчаному берегу. Крайние шли быстрее, а средние не спешили. И строй их напоминал мотню невода. Хлопанье и свист крыльев, пронзительные крики, щелканье клювов — все слилось в один боевой клич. Шум усилили подоспевшие на помощь бакланы и чайки-мартыны, носившиеся прямо над водой.

Поразили Гошку красноватые, кожистые мешки под клювами бабур.

В этих кошельках все чаще мелькали рыбьи хвосты. Хватали рыбу и бакланы, а совсем маленькую подхватывали на лету чайки. Когда кто-нибудь из бакланов, охамев, вырывался вперед бабур, то сейчас же получал по заслугам. Одного баклана пеликан изловчился так трахнуть, что тот, бедный, даже и охоту бросил. Сидел, распустив крылья, и мотал, как пьяный, башкой. Чайки, выхватив рыбину, которую и поднять не могли, истошно орали и, выронив ее, трепещущую и отчаянно махавшую хвостом, опять бросались в гущу окруженного пеликанами косяка. Рыба плескалась в загоне и норовила пронырнуть сквозь строй бабур на глубину, подальше от берега.

Гошка даже завизжал от удовольствия, когда большой полосатый судак вцепился в подклювный мешок зубами с внешней стороны. Пеликан мотал длинной шеей, крутил головой, бил судака перепончатой лапой, но и судак не сдавался — намертво вцепился в мешок. Тогда соседний пеликан выручил друга. Он так стукнул судака клювом, что пересек его надвое. Хвост отлетел в сторону, а башка все еще держалась зубами за мешок. Пеликан добавил еще.

Башка, как от пинка, отлетела в сторону, и ее сейчас же проглотил соседний баклан.

Все это длилось очень недолго. Чайки еще орали с визгом, носились туда-сюда, а бабуры уже уселись на отдых. Здесь же, на песчаной косе, и не очень-то испугались, когда дед, размахивая хворостиной, пошел на них.

Они зло шипели и неохотно перелетали подальше. Самый смелый из них, наверное, вожак, даже, зло щелкая клювом, заорал на деда.

— Дед, это он обругал тебя, — засмеялся Сережка, — он тебе оказал: «Ну чего ты лезешь не в свое дело».

А Гошка застыл от изумления, когда баклан, покружившись над плавающим пеликаном, преспокойно уселся ему на спину и начал клювом чесать ее. Пеликан даже и не подумал отогнать нахала, казалось, он даже прищурился от удовольствия.

Попозже, когда старик, бросив всего один раз сеть-накидку, вытащил ее полную, все принялись чистить рыбу, и Гошка тоже.

А хлебая уху и размышляя о чем-то своем, Сережка спросил у деда:

— Деда, а ведь бабуры ловили рыбу как рыбаки — гоном. Это, наверное, они у вас научились?

Дед, лежавший в холодке под тентом из паруса, проворчал:

— Ты не рассуждай. И давайте побыстрее управляйтесь с ухой. Пора полог ставить, а то комар поднимется, он вам задаст цирк-балет. Запляшете, как бабуры на воде.

И уже ночью, в пологе, под щедрым на звезды августовским небом, как бы сам себе сказал старик с сомнением:

— Навряд ли птица могла чему-то полезному у человека научиться. Поди-ка, наоборот, прадеды наши у бабур учились гоном рыбу ловить. Вот собак портить — на это мы горазды. Научат их на задних лапах служить за даровой кусок и радуются на подхалима.

...Заснул Гошка крепко-накрепко. Ничего не снилось ему на сей раз. Спал себе в лодке на широком раскате реки перед морем и не ведал о том, что происходило дома, в городе.

...Во избежание возможных эксцессов за паном Мишелем приехали на рассвете. Но именно в это время портняжка чаще всего не спал. Он был уверен, что папочка с его жизнеописанием, хранившаяся в столице, давно закрыта, опечатана и упрятана на вечное хранение. Собственно, он уже давно не существовал ни для кого, в том числе и для соответствующих органов. Он был официально мертв, что подтверждалось лучшими в мире диагностами — патологоанатомами. И даже захоронен, что тоже подтверждалось документом. Однако благоразумие благоразумием, а нервы нервами. Пан Мишель вел себя крайне скверно.

Вездесущая Тайка выскочила из своей конуры в чем была сразу же после первых выстрелов. Позже она рассказывала, как портной выл и ругался на трех языках, как его связывали и запихивали в большой мешок из-под шерсти. Как он грозился и клялся всем отомстить, и даже побожилась, что пан уложил на месте из «пушки» двух лягавых, что было явным преувеличением. Но один сотрудник милиции был ранен, и очень серьезно. Указательный палец Мишеля показывал точно даже в предрассветных сумерках.

На другой день замели в милицию Горку-Смрада, но в тот же день и выпустили. Вся эта история, непонятная жильцам двора, вскоре позабылась, и только дядя Ваня-партизан долго еще выговаривал дворнику Митричу: «Прохлопал контру под самым носом, размордуй тетюшииский! Самого тебя следует еще проверить, недобитка поповского, каким духом от тебя прет!» Но перло от Митрича все тем же духом — махры и перегара.

Ефим Евсеевич вскоре прикрыл частную практику и поспешно выбыл к родственникам в столицу. На память осталась только мудрая еврейская пословица, которую дантист часто повторял своей супруге: «Если увели корову, то уже хрен с ней — с веревкой».

2

После поездки на Гандуринские косы город показался Гошке каким-то пыльным мешком. Облезлые фасады домов, булыжные мостовые, запыленные травы и деревья, подвальные оконца с чахлыми цветами в дырявых кастрюлях — все было ненужным в сравнении с тем необозримым простором, где небо сливалось с морем и где трезвон трамваев и брань извозчиков не терзают задумчивой тишины.

Зеленые от плесени крыши сараев, сортиры с сорванными дверями, переполненные мусорники и помойки, лохмотья объявлений на заборах, дохлые кошки на берегах Кутума — все лезло в глаза, все казалось диким и несуразным в сравнении с тем первозданным величием иного мира, так поразившего мальчишку. Не умел Гошка понять и разобраться в своих впечатлениях, просто ему казалось, что отняли у него значительное и прекрасное и насильственно вернули в знакомый грубый мир города.

На углу Казанской улицы все так же сидела Барыня Лукерья. Гордая в своей бедности, эта старуха никогда не клянчила подаяния и не тянула руки. Порой даже надменен был ее взор, устремленный к небу, словно хотела старуха показать, что не у людей, у бога просит она милостыни. Людям она едва приметно кланялась