Вечно молодой. Почему мы умны, талантливы и несчастны, или как найти себя в мире возможностей - Александр Некрасов

В письме к Фелиции он говорит, что мечтает о подвале с лампой, пером и тишиной. Классическая Пуэровская фантазия: абсолютной уединенности, где ничто не отвлекает от внутренней реальности. Это – образ «материнской утробы», в которую хочется вернуться, чтобы никто не трогал. Это не зрелый выбор, это бегство.

Работа не вывела Кафку из архетипа вечного юноши, потому что она не была внутренне принята. Он не увидел в ней путь взросления, он переживал ее как наказание за то, что родился не туда. Как временную ссылку, откуда когда-нибудь вырвется – хотя бы ночью, хотя бы в тексте. Работа не стала инициацией. Не стала структурой, в которой можно было бы укорениться. Она была лишь антагонистом его главной любовной линии – литературы, той самой внутренней Анимы, ради которой он отверг внешнюю реальность.

Кафка понимал, что его образ жизни разрушает его здоровье – и тем не менее продолжал. Он был как архетипический Икар: знал, что солнце обжигает, но не мог не лететь. Его жизнь постепенно начнет рассыпаться: бессонница, головные боли, нервные срывы, хроническая усталость, ипохондрия, и в конце – туберкулез, как будто тело, не выдержав двойного давления, само решило выбрать выход. Он умер в 41 год – задолго до того, как его книги стали классикой, задолго до признания, которого никогда не искал, так и оставшись вечным сыном в плену вечного отца.

Пожалуй, самый тревожный вопрос, который задает себе любой страдающий творческий человек (а других, кажется, не бывает): а что, если я проработаю свои травмы и перестану писать? А что, если я стану слишком здоровым? А что, если муза, эта извращенная Мельпомена, махнет мне ручкой и упорхнет в сторону кого-то более истощенного и нестабильного?

Казус Кафки, как ни странно, дает здесь довольно ясный ответ. Если бы Франц вовремя проработал свой отцовский комплекс, научился различать вину и ответственность, освободился от вечного «хочу, но не могу» – что бы было?

Возможно, он:

– Сохранил бы здоровье, жил бы более счастливо, не довел бы себя до истощения и не умер так рано.

– Осмелился бы уйти с ненавистной канцелярской работы и заняться делом, которое наполняло его жизнью – письмом.

– Был бы более собранным и законченным автором: завершал бы тексты, формулировал идеи, сам определял бы рамки и границы своих произведений, а не оставлял гору тетрадей другу на редактирование.

– Был бы почитаемым еще при жизни, а не через сто лет на лекции по литературе (мертвых поэтов, как известно, любят особенно страстно, но, увы, уже поздно).

– Не проецировал бы все зло мира на фигуру отца и не распинал бы себя в каждом втором абзаце.

– Смог бы построить отношения, стать хорошим мужем и отцом.

Так что психотерапия делает художника сильнее, избавляет от страха, вины, чужих голосов в голове. Благодаря этому художник не только напишет великий текст, но и сам доживет до последней страницы.

Следующее упражнение поможет осознать и трансформировать влияние отцовской фигуры, на вашу идентичность, чтобы освободиться от паттернов вечного мальчика.

Упражнение «Письмо отцу»

1. Подготовка

Возьмите лист бумаги или откройте текстовый документ. Представьте отца – не только как реального человека, но и как внутреннюю фигуру, которая до сих пор влияет на ваши решения, страхи и самооценку.

2. Напишите письмо (примерная структура)

– Обращение: «Отец, я пишу тебе не для того, чтобы обвинять или оправдываться, а чтобы понять…»

– Что ты получил от него? (установки, страхи, запреты) «Ты говорил мне, что я должен быть… а я чувствовал…»

– Что ты не смог от него получить? (Принятие? Поддержку? Право на слабость?) «Мне не хватило… и поэтому я…»

– Как это повлияло на тебя? (Бегство в мечты? Перфекционизм? Страх ответственности?) «Из-за этого я всю жизнь…»

– Что ты хочешь вернуть себе? «Сегодня я забираю назад свое право…»

3. Ответ от «другого отца»

Теперь напишите ответ от имени мудрого, принимающего отца (даже если ваш реальный отец таким не был). Пусть он скажет то, что вам было нужно услышать: «Ты имеешь право быть другим. Ты имеешь право на ошибки. Ты не должен соответствовать моим ожиданиям, чтобы быть достойным».

4. Ритуал завершения

Сожгите или разорвите письмо (как символ освобождения).

Пуэр остается вечным мальчиком, пока не осознает, чьи голоса звучат в его голове. Письмо помогает отделить родительские ожидания от собственного пути.

Философский пулемет

Надо сказать, что Пуэр неплохо вооружен. В его арсенале есть философские идеи всех эпох и направлений: даосизм, буддизм, гностицизм, стоицизм, солипсизм, нигилизм, экзистенциализм, пессимизм, абсурдизм, постмодернизм, шаманизм…

Причем, как правило, это сборная солянка из двух и более подобных измов. Вы его спрашиваете, какие планы на жизнь, а он вам в ответ цитату из какого-нибудь Эпиктета о «принятии судьбы». Спрашиваете о работе – получаете рассуждение о «даосском недеянии». Интересуетесь его отношениями – он расскажет про «буддийскую непривязанность». Заведете разговор о будущем – услышите про «абсурдность любых долгосрочных планов» в духе Камю.

Этот философский винегрет служит ему одновременно и щитом, и мечом. Чтобы защищаться от требований реального мира («Ты же понимаешь, что с точки зрения постмодернизма любая карьера – это всего лишь социальный конструкт?»). И чтобы атаковать тех, кто осмеливается жить по-обычному («Вы просто не доросли до понимания гностических истин о порочности материального мира»).

Примечательно, что все эти глубокомысленные концепции в его исполнении удивительным образом подтверждают одно: право оставаться именно таким, какой он есть. Случайно ли, что из всего даосизма он запомнил только «у-вэй», из буддизма – лишь идею о том, что «жизнь есть страдание», а из стоицизма вынес исключительно тезис о «принятии того, что нельзя изменить»?

Его философская эрудиция напоминает поведение пьяницы в винном погребе – он хватается за самые яркие этикетки, не разбирая ни года, ни сорта, лишь бы поскорее опьянеть от собственной глубины. Он искренне верит, что в этом состоянии видит истину яснее всех трезвых людей вокруг.

Парадокс в том, что при всей своей начитанности Пуэр умудряется проходить мимо главного в любой из этих философий – необходимости внутренней работы, дисциплины, преодоления себя. Он коллекционирует мудрость, как марки, но никогда не использует ее по назначению.