Если ты никому не нужен... - Петр Искренов

Я еле сдерживался, чтобы не вспыхнуть.

— Если все еще у нас есть возможность проводить нормальную работу, товарищ Кынев, этим мы обязаны морали. Нашей и морали тех, кто занимался этим делом до нас, — слова холодили мне язык. — В противном случае, никто бы нас не поддерживал, если бы знал, что мы разыскиваем кого-то, чтобы наказать… чтобы причинить ему зло, причинить ему боль…

— Это правда, — кивнул мой помощник. — Но мне кажется, товарищ Петков, что мы вряд ли кому-нибудь навредим подобными своими действиями.

— Не секрет, — вздохнул я, — что доски передовиков не очень-то чтут. А вы можете себе представить, какой авторитет они приобретут, если мы повесим там этот портрет.

Я заметил, что Кириллов наблюдает за мной с восхищенным удивлением. «Ну, давай!» — поощрял меня его взгляд. «Вместо того, чтобы вести себя будто находишься на стадионе, — подумал я, — мог бы сам навести порядок. И погоны у тебя побольше, и власть».

— Я уже не знаю, что и думать, — Кынев с мученическим видом провел ладонью по лицу. — Я предлагаю вам кристально ясный практический ход, товарищ Петков, а вы снова пускаетесь в бесплодные мудрствования… о морали…

Я нахмурился и почувствовал горький привкус на губах. Не переборщил ли я с кофе утром? Дискуссия с моим помощником затягивалась в нудном и ненужном направлении. Мы могли так разговаривать до утра, а толку-то никакого.

— Знаете что! — я взглянул на него. — Пока я отвечаю за это дело, я и буду решать, что необходимо предпринять. Все!

Кынев пожал плечами, согнулся. Ребята озадаченно посмотрели на меня: впервые мне приходилось подчеркивать так грубо и недвусмысленно свое более высокое положение в иерархии. Их взгляды как будто еще крепче усадили меня на стуле. Я чувствовал себя уверенным и полным энергии.

— Кроме того, — добавил я более спокойным голосом. — по последним данным вообще не следует разыскивать нашего человека на стройпредприятиях. У него свое предприятие. Так что продолжим добывать сведения по крупинкам.

Ребята встали, им хотелось спросить что-то. К сожалению, у меня пока не было готовых ответов.

— Пока хватит, — отрубил я. — К вечеру, в шесть, обсудим новый план. Вы свободны!

Они поспешили уйти. Только Кынев чуть задержался у двери, обернулся, задумавшись, как будто собирался сказать мне что-то очень важное, потом махнул рукой и с треском закрыл за собой дверь.

— Молодец! — воскликнул Кириллов.

Я посмотрел на него и увидел в его глазах все то же удивленное восхищение.

— Вам нравится, как подчиненные хлопают дверью? — улыбнулся я.

— Нет, — сказал он. — Ты — молодец.

— И чем заслужил?

— Впервые показал, что ты — начальник на своем месте.

— А вы… Не могли бы противопоставить себя ему?

— Ну, как тебе сказать, — сжал он губы. — Еле удержался, хотя знал, что он не прав. Он как-то сразу задавил меня своим предложением, так горячо защищал его…

— Я понимаю вас, — кивнул я.

— Что ты понимаешь! — вздрогнул он и уставился на меня.

Я ему помог выбраться из трудного положения, и теперь он был благодарен мне. У меня не было никакого желания говорить ему это. Но по правде меня удивила его бесхарактерность в этой ситуации. Я впервые видел его таким беспомощным.

— Ты ползешь как черепаха, — начал он миролюбиво, — а помощник твой что-то очень спешит… Если бы зависело от него, то он каждый час выдавал бы по одному преступнику… Он мог бы открыть и магазин по продаже преступников… Свежих и мороженых, богатый ассортимент, качество — гарантированное… Плати в кассу и все!

«Он никогда не был настолько словоохотливым и язвительным!» — подумал я.

— Он спешит не только в отношении преступников, — посмотрел я на него многозначительно.

— Само собой, — полковник быстро отвернулся…

Я потупил взгляд, вздохнул. Разговор был закончен. Я вспомнил о Петранке Маричковой. Она, наверное, все еще ждала, чтобы я ей позвонил… поговорить просто так… Мне давно не приходилось делать что-то просто так… А так хотелось…

5

Наступили дни, которые даже через годы я буду не в состоянии описать. Как будто против моей воли воспоминания беспорядочно и шумно всплывают из бездны памяти — словно пузырьки из глубины омута, в котором утопает человек; как будто энергия и мысли мои стремятся лишь к одному — вырвать эти мучительные воспоминания из мозга, из сердца, чтобы не было больно им, чтобы не будили по ночам и не изматывали меня. Но стоило мне склониться над листом бумаги, и ручка моя отказывалась писать: то чернила высыхали, то перо ее рвало бумагу.

Врач, которая в первые дни подавала нам надежду, впоследствии сторонилась нас. Я пытался остановить ее в коридоре, она меня отстраняла — «Не сейчас! У меня дела» — и бежала прочь от меня. Может быть, она ожидала, что я упрекну ее в чем-то, может быть, она чувствовала себя в какой-то мере виновной за поспешно и легко сказанные слова, которыми в начале она вселила в нас надежду. Но я, не зная почему, был преисполнен доверия к ней — как раз в результате ее обнадеживающих слов — почти каждый день настаивал на разговоре с ней. Состояние моего сына ухудшалось и мне хотелось спросить у врача, что будем делать.

Однажды вечером она была дежурной, и я опять преградил ей дорогу. Женщина остановилась и совсем неожиданно крикнула мне в лицо: «Чего вы от меня хотите? Я все сделала! Все… И отдельную палату предоставила…» Я смотрел на нее и не верил ни своим глазам, ни своим ушам. Я уже знал что означает отдельная палата: изоляция безнадежно больных. В тот момент врач, возможно, ожидала, что я возражу ей, что вспыхну, обижу ее, все это, наверное, облегчило бы ей совесть, но я стоял, как вкопанный, посреди коридора и смотрел на нее. Она топнула ногой, плача — «Вот и все! Вот и все…» — и бросилась бежать.

Я побрел к палате сына. Он лежал совсем притихший, только глаза его лихорадочно блестели. Хоть бы не услышал крики врача — подумал я и попробовал улыбнуться — «Как себя чувствуешь, сыночек?» — хотя я отлично знал, как он себя чувствует. Самая сильная боль, самое сильное страдание — это смотреть в глаза своего обреченного ребенка и пытаться устоять против его взгляда, все еще жаждущего жизни… Нет более ядовитых слов, чем слова, которыми ты, обещая ему будущее, вселяешь в него надежду. Эти слова набухают в горле, разрывая его, и кровь свободно течет в тебе. Нет более жестоких слов, чем слова, с которыми ты пытаешься